Андрей Левицкий Алексей Бобл 
Пароль: «Вечность»

Технотьма – 1

Андрей Левицкий, Алексей Бобл
Пароль: «Вечность»

Глава 1

Поздней весной небо над Киевом высокое и чистое, с Днепра дует свежий ветер, колышет кроны деревьев на склонах холмов. Посверкивают золотом купола Лавры, и статуя Родины‑Матери, в просторечии – Железная Женщина, высится над городом, похожая на грозную богиню войны.
Таким запомнился мне Киев с тех пор, когда в юности я несколько раз приезжал сюда. Но сейчас все иначе: дым пожарищ застилает небо, деревья повалены, на склонах холмов – воронки. Некоторые из них появились благодаря мне.
В наушниках прозвучало:
– Работаем как обычно?
Под крылом «Су‑25» проносились крыши панельных коробок. Справа, над центром города, поднимались клубы дыма, впереди горела Лавра.
– Как обычно, – ответил я ведомому. – Завидуешь?
Шмакин помолчал, обдумывая ответ.
– Развалить мост Патона... – протянул он, и я усмехнулся. – Не каждый день такое бывает, но если...
– Пятнадцать градусов влево, – перебил я.
С крыши высотки по нам открыл огонь крупнокалиберный пулемет. И тут же в кабине пискнула сигнализация: чья‑то РЛС пыталась захватить нас в свои сети. Я выстрелил тепловые ловушки, закладывая вираж и снижаясь. Выровняв штурмовик, бросил взгляд через плечо. Ведомый держался в стороне и чуть выше.
Мы летели над правым берегом Днепра, приближаясь к статуе. Ну и страхолюдина! И зачем братья‑украинцы изуродовали так свою столицу? Хотя их этой штукой, насколько знаю, осчастливили еще во времена СССР, а тогда народ не очень‑то спрашивали, чего он хочет, а чего нет.
Впрочем, судя по происходящему, с тех пор мало что изменилось.
– Работаем. Зенитчики твои. – Я начал набирать высоту.
Дымные трассы снарядов снизу вверх перечеркнули небо. С площадки возле статуи по нам вела огонь зенитка, и Шмакин спикировал на нее.
Внизу у берега мелькнули притопленный земснаряд, баржа, развалины кирпичного завода. Я включил форсаж, пролетел над набережной. Закрутив «бочку», увел машину к городу, чтобы развернуться и сделать заход на мост Патона.
Штурмовик Шмакина вышел из виража над Днепром.
По спине пробежал знакомый холодок, и я завертел головой в поисках опасности. В кабине опять запищала сигнализация.
Предчувствие не обмануло – над горящей Лаврой набирал высоту «Ми‑24» национальной гвардии. Вертушка выпустила две ракеты, которые рванулись на сверхзвуке за самолетом Шмакина, и сразу ушла на разворот, пытаясь скрыться в дымной пелене над холмами.
– Катапультируйся! – крикнул я.
В полной уверенности, что ведомый выполнит мою команду, разрядил кассету с тепловыми ловушками и спикировал над мостом.
Конструкция архитектора Патона соединяла два берега. Я вел штурмовик над единственным в мире цельносварным мостом, к которому, по данным разведки, с юго‑востока подходили механизированные подразделения национальной гвардии.
Сняв вооружение с предохранителей, вдавил кнопку пуска неуправляемых ракет. Одновременно с ними вниз ушли две фугасные авиабомбы.
Снова форсаж. Набор высоты.
Грохот взрывов догнал самолет. Мост провалился, воды Днепра вскипели вокруг обломков.
Разворачиваясь по пологой дуге над высотками левого берега, я попытался найти ведомого. Его нигде не было, только густой шлейф дыма висел над рекой.
– Серега? – позвал я. – Серега!
Эфир молчал. Конечно, у Шмакина не было шансов спасти машину: от ракет «воздух – воздух», пущенных с близкой дистанции, никакие маневры не спасут. Но почему он не катапультировался? Отказала техника?
Или все же успел? Я пытался высмотреть купол парашюта на фоне зеленых холмов и клубов серого дыма, но не видел его.
А вот раскрашенная в сине‑желтые цвета вертушка летела к огромной железной статуе, повторяя маневры Шмакина над правобережьем Киева. Должно быть, она из боевого охранения колонны противника, движущейся к мосту.
Когда мы легли на встречные курсы, я сразу ушел на «мертвую петлю». Кровь прилила к лицу, застучала в висках. В зените сделал «полубочку», свернул к реке. Поймав в прицел «Ми‑24», облетавший статую с другой стороны, выстрелил.
В кабине взвыла сигнализация.
Самолет привычно вздрогнул, когда обе управляемые «Р‑60» с шипением ушли вперед.
Горите в аду, уроды! Это вам за моего ведомого!
Поворачивая, я не смотрел вперед, мне хотелось видеть, как на Киев упадет сбитая вертушка. Эти, на «Ми‑24», убили Серегу! Он был хорошим пилотом и хорошим товарищем. Не другом – у меня вообще нет друзей, – но когда‑то в Казахстане Шмакин спас меня. Вернулся и посадил своего «Грача» на плато за минуту до того, как там появились душманы...
Обе ракеты попали в цель, одна угодила в кабину, взрыв другой разрубил хвостовую балку. Но за мгновение до этого вертолетчики, развернув машину, успели дать залп.
Я летел к статуе. В кабине пронзительно запищала сигнализация, и руки сами легли на ручку катапультирования.
Две ракеты сближались с моим самолетом лоб в лоб. Когда я рванул рукоять, сработали пиропатроны и над головой сорвало фонарь. Ремни врезались в плечи, перегрузкой сдавило грудь, и кресло вместе со мной выбросило вверх из кабины.
Самолет мгновенно ушел вперед, и через миг там громыхнуло. Лицо обдало волной горячего воздуха.
Загоревшийся штурмовик врезался в статую и расколол ей голову. Железная Женщина вздрогнула, но устояла.
Быстро осмотрев купол, я расправил стропы. Бросил взгляд на горящие обломки своего «летающего танка», упавшие к подножию монумента, определил направление ветра и начал снижаться.
Далеко внизу из кустов на набережную выскочили два человека в черных шлемах и серо‑зеленых, как и у меня, комбинезонах. Один замахал руками.
Наемники. Я шумно выдохнул – свои! Хорошо, ветер дует в нужную сторону...
Ударившись ногами в асфальт, упал, перекатился на бок и сразу вскочил.
– Не ранен? – спросил подбежавший ко мне черноусый наемник. Лицо его показалось знакомым, хотя изза шлема и больших темных очков трудно было разобрать толком. – Ну ты силен, пилот! Мы с Барцевым видели, как ты вертушку разделал.
– Опанас, валим быстрее! – крикнул второй.
Он опустился на одно колено и поднял автомат, глядя в сторону холмов.
Я отстегнул парашют, сбросив подвесную систему, вытащил из кобуры под мышкой пистолет‑пулемет «кедр» и разложил приклад. Статуя, в которую врезался мой самолет, высилась над нами – голова расколота, строгое металлическое лицо в черных подпалинах. В трещине выступили края оплавленной арматуры.
– Куда теперь? – спросил я.
– К Крещатику, там точка сбора, – ответил черноусый Опанас. – Не удержим Киев, армия из нейтралитета вышла. Ты в курсе?
– Ничего не слышал. – Я вынул магазин из пристегнутого к голени подсумка и зарядил «кедр». – Когда?
– Минут с десять как прошла инфа по радио. Сообщение только приняли, тут же связиста нашего гвардейцы подстрелили, и станция вдрызг. Но мы успели узнать: армейские части уже на бульваре Шевченко, там на президентскую гвардию напоролись.
Значит, армия. Третья сила вступила в конфликт... Я нащупал подсумок с гранатами на поясе, открыл клапан.
С армией тягаться бесполезно – задавят быстро, надо валить. Получается, что глава одной из самых крупных украинских партий не рассчитал силы. Он собрал в Киеве ополченцев, разбавил их отрядами наемников и нанял летчиков для проведения «миротворческих мероприятий» в родном государстве, власть над которым очень хотел заполучить. Да не вышло. Премьер‑министр ввела чрезвычайное положение, президент отменил его, а сейчас в дело вмешались сохранявшие нейтралитет армейские генералы и заварилась такая каша, что нас бросили на произвол судьбы.
Я стал рассовывать гранаты по карманам.
– А что президент?
– Убит, – сказал Опанас. – Премьер‑министр договорилась с генералами. Хотя такой слушок еще прошел, будто это туфта, президент на самом деле в Москву успел свалить и к русским за помощью обратился. Хрен поймешь, правда или брешут.
Ну да, обратился он там или нет, а наш наниматель, потерпевший поражение, уже, наверное, летит на личном самолете куда‑нибудь на Мальдивы. Армия скоро сомнет президентскую гвардию. Премьер‑министр при поддержке генералов – если только русские вовремя не введут свои войска, проигнорировав протесты Евросоюза, – станет первым диктатором Нэзалэжной Украины. А нас, ставших ненужными ополченцев с наемниками, просто раздавят, как мошку между двумя ладонями...
Теперь каждый за себя – надо выбираться из этой мясорубки.
Обидно, что мне заплатили только половину обещанной суммы и вторую часть оставшихся денег теперь не видать. А ведь хватило бы покончить наконец со всем этим и открыть свое дело...
– Выбираться надо. – Барцев оглянулся. – На Майдане грузовики ждут.
– Почему на Майдане? – удивился я. – Он же внизу, между холмами. Кто в таком месте сбор устраивает?
Опанас пожал плечами:
– Не знаю, говорят, на Институтской сейчас еще опасней, а с другой стороны...
Он не договорил – присел, дернув меня за рукав, когда с холма за статуей донесся шум мотора, а следом беспорядочная стрельба.
– Уходим, пилот, быстро.
Опанас побежал обратно в кусты, я за ним. За спиной хрустнули ветки, когда Барцев вломился следом.

* * *

Из окон здания Кабинета министров на улице Январского Восстания работали снайперы, пришлось делать большой крюк.
Опанас оказался разговорчивым мужиком, поведал, что родом из запорожских казаков, а Барцев откуда‑то из‑под Винницы, служил там прапорщиком в мотострелковой бригаде, прежде чем подался в наемники. Еще черноусый рассказал, что на Майдане сколачивают колонну из грузовиков, которая всех оставшихся в живых наемников должна вывезти в лагерь, наскоро разбитый в одном заброшенном колхозе под Броварами. Там же на бывшем колхозном поле устроили аэродром. Когда он заговорил про это, я и вспомнил, что видел Опанаса на том самом аэродроме, когда украинский конфликт только разгорался и мы прилетели сюда. Взвод наемников, где служил Опанас, прислали охранять наши самолеты, ими еще командовал седой сержант из Донецка... Как же его звали?
Вспомнить имя не удалось: двигаясь по бульвару Леси Украинки, мы нарвались на группу гвардейцев, засевших в одном из домов. Пришлось поворачивать на Госпитальную – название улицы я сумел прочесть на покосившейся табличке, висящей на стене магазина с выбитой витриной и трупом в распахнутых дверях. Гвардейцы попытались нас преследовать, хотели, наверное, взять живыми. Я бросил в них две гранаты и израсходовал почти весь боекомплект, прикрывая отходящих к Дворцу спорта Опанаса с Барцевым.
Догнал наемников у площади Льва Толстого. Мы успели добежать до Крещатика, когда совсем рядом громыхнуло. Не знаю, что там взорвалось, – может, выстрелили управляемой ракетой?
Мы присели за мусорным баком, и Опанас сказал:
– Вон, видите, домина с лепниной на крыше? Это рынок крытый, Бессарабским называют.
Огонь быстро исчез, ветер унес дым, и стало ясно, что по зданию отработали термобарическим боеприпасом.
– Ох ты! – Барцев машинально потрогал свой черный шлем. – Как по крыше ему засадили... Чья это вертушка была? Вон она, за дома полетела.
– Не знаю, – сказал я. – В нацгвардии таких машин вроде нет.
Запах гари висел над Крещатиком, лучи вечернего солнца едва пробивались сквозь дым. Улица, изрытая воронками, между которыми стояли брошенные машины и лежали тела, напоминала сцену из фильма‑катастрофы. Перебегая от укрытия к укрытию, мы спешили дальше к точке сбора на Майдане Нэзалэжности. Все трое тяжело дышали, и я тяжелее всех – не привык таскать бронежилет. Его я снял с убитого ополченца, когда пробирались по бульвару Леси Украинки. Спина болела после катапультирования, хотелось швырнуть броник на землю и посильнее пнуть ногой, но бежать осталось недалеко, лучше потерпеть.
Мой комбез был порван на плече; солнцезащитное стекло треснуло, пришлось сдвинуть его на шлем. Проверил магазин – всего шесть патронов.
Со стороны оставшегося позади бульвара Тараса Шевченко донесся звук автоматных очередей, потом громыхнули взрывы.
– Опанас, прикрывай, – сказал я. – Барцев, давай к тому киоску.
Закусив черный ус, Опанас привстал и повел из стороны в сторону стволом АК. Мы с Барцевым побежали по тротуару к газетному киоску с сорванной взрывом крышей. До него оставалось метров десять, когда по нам выстрелил снайпер.
Я понял, что он прячется в здании на другой стороне улицы, потому что за мгновение до этого что‑то такое ощутил, как тогда, в кабине, перед тем как сбили Серегу, – будто ледяным ветром дунуло оттуда. Но предупредить Барцева не смог. Он двигался ближе к проезжей части, потому снайпер выбрал целью его. Пуля пробила шлем, и наемник без вскрика повалился на асфальт.
Сзади застучал автомат Опанаса. Я прыгнул в сторону, скатился с поребрика и оказался за черным «мерседесом» с мертвецом в кабине.
Пуля ударила в машину. Я сел, прижавшись к ней спиной, и увидел на тротуаре неподвижное тело в серо‑зеленом пятнистом комбезе.
Машинально похлопал себя по карманам, но гранат не было. Хотя если бы они и остались... Ясно, где прячется снайпер: в здании... кажется, местной администрации... точно, столичной мэрии. Верхняя часть обвалилась, но три этажа целы, и он засел где‑то там. Я не смог бы попасть гранатой в окно с такого расстояния, да и как определить, куда именно бросать?
Выстрелы на бульваре Шевченко стали громче. Похоже, армия давит всех без разбора: ополченцев с наемниками, гвардейцев... Как быстро военные доберутся до Крещатика? Судя по всему, гвардейцы сдерживают их примерно в квартале отсюда, у памятника Ленину напротив Бессарабского рынка, но надолго их не хватит. Смяв гвардейцев, вояки примутся за нас. Надо бежать к Майдану, где, возможно, еще дожидаются грузовики, которые прислали, чтобы забрать остатки отрядов ополченцев и наемников. Но как высунуться, если на другой стороне караулит снайпер?
Опанас выглянул из‑за бака и сделал непонятный жест.
– Что?! – крикнул я.
Звуки выстрелов и взрывы мешали нам расслышать друг друга. Он отпрянул, когда в бак ударила пуля.
Я отщелкнул магазин, постучал пальцем по зеленой гильзе верхнего патрона... Пять внутри, один в стволе. И всё, больше вообще ничего нет.
Опанас вдруг дал очередь в мою сторону. Пули застучали по кузову «мерседеса», подбираясь ко мне, я вскинул «кедр», не понимая, что происходит, а черноусый приподнялся, подавая отчаянные знаки... И тогда в его правое плечо у самого края бронежилета попала пуля. Опанас свалился за бак, еще секунду оттуда торчали его ноги, вторая пуля ударила рядом, отколов кусок асфальта, а потом наемник согнул ноги в коленях и целиком пропал из виду.
Что‑то мелькнуло слева. Я развернулся – и здоровенный черный пес прыгнул на меня.
На инструктаже, перед тем как получить полетное задание, крепкий седой сержант из Донецка, тот самый, который командовал взводом охраны аэродрома, долго втолковывал нам, как разобраться с псом‑убийцей, если собьют и останешься без боеприпасов. Нас предупредили, что гвардейцы используют специально обученных волкодавов, но мы, летчики, слабо верили в такую встречу. И вот – свезло.
Пес прыгнул на меня, опрокинул на бок. Не успев развернуть пистолет‑пулемет, я врезал зверю прикладом по морде. Крупные сильные челюсти сомкнулись на запястье, защищенном длинной перчаткой. Я вскрикнул. И ударил широким армейским ножом.
Сержант говорил, что бить лучше всего в мягкое место под нижней челюстью и сразу проворачивать нож, разрывая гортань, но я попал между челюстями сбоку. Клинок глухо скрежетнул, зацепив кость, прорезал мясо и сухожилия. Пес клацнул когтями по бронежилету у меня на груди, дергаясь, суча лапами. Я надавил, провернул нож – он почти до рукояти ушел в собачью голову. Пес хрипло тявкнул и сдох.
Спихнув его с себя, я кое‑как сел и сунул магазин в приемник. Опанаса видно не было. Скорее всего, он сидел за баком в той же позе, что и я, и перетягивал жгутом плечо.
А вот Барцев лежал на том же месте. Он спас мне жизнь ценой своей. И Опанас ранен тоже из‑за меня, ведь он хотел предупредить о псе, которого заметил раньше, стрелял в него, за что и получил пулю в плечо. Как ему теперь добраться до Майдана, где ждут грузовики?
Если еще ждут.
Хозяин пса – наверняка тот снайпер. Я привстал и сразу упал обратно, когда над шлемом свистнула пуля.
Асфальт взломан почти по всему Крещатику, здесь полно обгоревших машин и воронок, неподалеку стоит киоск с сорванной взрывом крышей – но ни к одному укрытию не перебежать, если снайпер специально пасет нас.
С бульвара Шевченко выстрелили из гранатомета: белая дымовая струя пронеслась мимо памятника Ленину, пятнистого от копоти и с отбитой головой, пересекла улицу и воткнулась в здание Бессарабского рынка. Грохот покатился по Крещатику, со стены рынка посыпались камни. Армия все ближе, еще минута – и сопротивлению у памятника конец, а после и нам. Что делать? Как выбраться отсюда?
Из‑за бака высунулся Опанас. Увидев, что я жив, он кивнул и опять спрятался.
Я встал на колени, низко пригнувшись, посмотрел в кабину сквозь дыру на месте выбитой дверцы. «Мерседес» выглядел получше большинства других машин на улице. Багажник помят, фары разбиты, одной дверцы нет, но в целом тачка казалась на удивление целой в сравнении с обугленными остовами вокруг.
За рулем сидел толстый мужик в костюме, белой рубашке и галстуке. Мертвый. Наверное, водитель одного из депутатов или какого‑то важного чиновника, привезший патрона в мэрию на очередное заседание Чрезвычайного комитета и на свою беду оставшийся ждать его, когда центр Киева неожиданно атаковала национальная гвардия.
Ключа зажигания в замке не было. Передвинув «кедр» за спину, я подполз к водителю и стал ощупывать его пиджак. В левом кармане ничего, в правом тоже. Я сунул руку под пиджак и полез во внутренний карман.
Раздался глухой звук, будто молотком стукнули по подушке. Труп дернулся и тут же еще раз... Снайпер заметил меня и пытался подстрелить сквозь разбитое окошко второй дверцы. Хорошо хоть сама дверца на месте, а не выворочена взрывом, как та, что справа.
Значит, стрелок на первом этаже. Максимум на втором – с третьего он так стрелять не смог бы, угол слишком большой. Хреновая у него позиция, снайперы обычно высоко сидят, да к тому же баррикадируются... Или он полный лох в своем деле – среди гвардейцев вряд ли сыщется и пара профессионалов, а иначе мы бы не добрались до Крещатика, – или у него есть причины прятаться именно на нижних этажах.
Того, что мне было нужно, не оказалось и во внутреннем кармане. Тело водителя снова дернулось. И еще раз. Кровь текла по его груди и животу, белая рубашка стала темной. Я кое‑как впихнул руку в карман черных брюк, нащупал гладкий пластик – и вытащил ключ вместе с овальной коробочкой сигналки.
С трудом развернувшись и просунув ногу под руль, вставил ключ в замок, нажал, повернул. Запищало, на панели зажглась красная спираль, стала белой, погасла. Я крутанул ключ.
Двигатель заурчал и включился.
Пуля врезалась в рулевую колонку, с хрустом пробив ее. Пригнув голову, я рванул рукоять автоматической коробки, ногой надавил на газ и вцепился в баранку. «Мерседес» поехал, тяжело набирая ход, раскачиваясь, шлепая пробитыми покрышками по мостовой. Я повернул руль, объезжая остовы микроавтобуса и милицейской машины, и «мерседес» потянуло в сторону, будто на льду. Вплотную приблизиться к мэрии не выйдет – к дверям ведет широкая каменная лестница, – но я все равно утопил газ до предела. В лобовое стекло ударила пуля, и оно покрылось узором трещин с белым пятном в центре. Машина дернулась, налетев на поребрик, и понеслась дальше. В стекло попала вторая пуля, оно осыпалось, в салон ворвался ветер.
В последний миг я опять крутанул руль, и машина левым передним колесом врезалась в нижнюю ступень.
Меня бросило на панель. От удара я до крови прикусил язык. Выбрался наружу и кинулся вверх по ступеням к распахнутым дверям Киевской мэрии.
Сзади стучал автомат – Опанас сообразил, что я затеял, и стрелял над мусорным баком, прикрывая меня. В окне слева от дверей что‑то мелькнуло. Я дважды выстрелил туда, запрыгнул на мраморную площадку перед дверями, с разбега упал на спину и ногам вперед въехал в здание.
Человек в бледно‑синем, с желтыми разводами комбинезоне стоял на одном колене на куче мусора перед окном и целился в меня из винтовки с оптическим прицелом. Небритый, без шлема и бронежилета, с длинным темным чубом.
Он выстрелил. Все еще скользя на спине, я вдавил спусковой крючок. Его пуля рикошетом ушла от бронежилета, а мои наискось полоснули снайпера по груди. Он отклонился назад, выпустив винтовку, потом качнулся вперед, упал лицом вниз и медленно съехал по груде мусора.
Держась за грудь, я кое‑как встал. Сердце колотилось, ныли ребра. Оглядел просторный холл. Обе ведущие наверх лестницы обрушились – вот почему он не поднялся выше. Подойдя к снайперу, я сложил и убрал в кобуру разряженный «кедр», взял винтовку, вытащил из его подсумка два магазина и побежал на улицу.
Теперь стреляли прямо под памятником безголовому Ленину, я видел желто‑голубые комбезы гвардейцев и зеленую, с бурыми разводами форму солдат регулярной армии. Все они лежали за брустверами с двух сторон от памятника. Несколько солдат пробирались за кустами сбоку, и гвардейцы их, судя по всему, не видели.
Опанас сидел за баком. Когда я встал над ним, он поднял ко мне смертельно бледное лицо и просипел:
– А я думал... конец пилоту... пристрелили...
Я молча ухватил его за плечи, поднял и потащил в сторону Майдана.
В этот момент военные перешли в атаку и быстро смяли гвардейцев. Мы уже подходили к Майдану, когда нас заметили и открыли огонь. Стрелки́ были далеко, между нами стояли машины, дым стелился по Крещатику. Пули взвизгивали вокруг, били в асфальт, в обгорелые остовы автомобилей. Я тяжело дышал, волоча едва ковылявшего Опанаса. Голова его то падала подбородком на бронежилет, то откидывалась назад, он кашлял и все спрашивал:
– Грузовики есть? Есть?
– Есть, – отвечал я, хотя видел: нет.
По словам погибшего Барцева, они должны были ждать нас у большого ступенчатого фонтана, но там лишь зияли воронки взрывов. Я сделал еще несколько шагов и остановился.
– Что? – спросил Опанас. – Почему встали, пилот? Не вижу ни хрена, темно в глазах... К машинам идем!
Слева раздался гудок. Я повернул голову – одинокий грузовик стоял между колоннами, подпиравшими широкий козырек Центрального городского почтамта. Наверное, на открытом месте у фонтана стало опасно, и командир приказал отъехать туда. Но где остальные машины?
– Эй! – донеслось сквозь частый стук выстрелов. – Сюда!
Стоящий на подножке худощавый человек махал рукой. Я поволок Опанаса к почтамту. Военные почемуто начали стрелять в другую сторону – возможно, с площади Льва Толстого появился еще один отряд гвардейцев. Худощавый нырнул в кабину, и вскоре от грузовика к нам бросились двое бойцов в комбинезонах, бронежилетах и шлемах.
Подбежав, они схватили Опанаса под мышки и поволокли к грузовику. Я обогнал их.
Два высотных дома справа от почтамта были полностью разрушены, у третьего проломлена крыша, из дыры валил дым. Мы почти дошли до грузовика, когда тяжелый низкий рокот заглушил звуки боя, начавшегося на Крещатике.
– Чьи это вертушки? – прохрипел Опанас, а потом из‑за крыш домов вылетели вертолеты. Массивный грузовой «тандем» с двумя винтами сопровождала пара узконосых «черных крокодилов» с блоками ПТУР на подвеске и пулеметными турелями под кабиной.
Они открыли огонь, и грузовик исчез в яркой вспышке.
Взрывная волна едва не сбила меня с ног, я присел, потом упал на колени. Загрохотал пулемет, полоса разрывов побежала ко мне по асфальту, но вертолет отвалил в сторону, не прекращая стрелять, и она изогнулась дугой, ушла за спину...
Сквозь грохот донесся короткий вскрик.
Я оглянулся.
Увидел три неподвижных тела. Расколотый шлем Опанаса. Кровь, бегущую по черным усам.
И тогда мне стало все равно. Спасения не было – некуда бежать, незачем прятаться.
Не на что надеяться.
Я уже давно ни на что не надеялся. Все шло к этому, другого будущего у меня не было.
Сев, я стянул через голову ремень винтовки, отстегнул кобуру с «кедром» и бросил оружие на асфальт. «Крокодилы» понеслись над Крещатиком, «тандем» опускался посреди Майдана, а из‑за домов вылетали все новые вертолеты, и на боках их изгибали шеи двуглавые орлы.

Глава 2

– Ты военный преступник, – произнес мужчина в штатском. – Хотя это слишком громко звучит для обычного наемника, но по закону ты – военный преступник и в качестве такового подлежишь уничтожению.
Сидевший рядом с ним генерал российской армии молчал.
Звякнув наручниками, я откинулся на спинку неудобного, твердого стула. В комнате был низкий потолок с лампочкой под решетчатым колпаком, покрытые бетонной «шубой» стены, железная дверь, стол, за которым в креслах расположились эти двое, и стул, на котором сидел я.
Я облизал рассеченную губу. Заживающая ссадина на скуле зудела, но почесать ее было нельзя – руки скованы за спиной. И обритая прошлым вечером голова, смоченная дешевым одеколоном, тоже чесалась.
– Суд состоялся, приговор вынесен. Тебя расстреляют.
– А был суд? – спросил я. – Наверное, я его случайно пропустил.
Гражданский – сдержанный в движениях, с властным взглядом и сединой в волосах. На столе перед ним лежал черный лэптоп, на экран которого он все время посматривал. Еще у него была манера сжимать левую руку в кулак и потирать подбородок большой золотой печаткой на безымянном пальце.
Генерал – средних лет, молодцеватый и румяный. Глядел на меня с легким презрением, но в целом вполне равнодушно, как на букашку, которую скоро раздавят, после чего о ней не вспомнит ни одна живая душа. А вот у гражданского взгляд был иной: заинтересованный и острый.
– Не помню зала с судьей и свидетелями, – продолжал я, – адвоката, прокурора... Что там еще положено в суде?
Кажется, этим я немного вывел генерала из себя. С того момента, когда конвой ввел меня в комнату, он сидел молча, только кивал иногда, но теперь заговорил:
– Трибунал это был, а не суд. А для тебя и расстрела мало. Сколько жизней у тебя на совести, наемник?
– Не знаю, – честно сказал я. – Я же военный летчик. Пилот, такая у меня работа.
– Пилот‑наемник, какая разница? Убивал ты за деньги.
– Все, кого я убил, были солдатами или бандитами. Вооруженные бандформирования, слышали о таких? Если б не я их – они бы меня.
– Да лучше б тебя духи сбили из «стингеров» своих, не тратили бы мы сейчас время. Надо было вас всех прямо там, на Майдане, к стенке поставить, а не везти сюда.
Генерал повернулся к седому:
– Как времена изменились! Раньше наемники эти... ну чистые бандиты, зря, что ль, их душьем прозвали? А теперь вон самолеты у них!
Я криво улыбнулся.
– А ты скольких на смерть отправил? Сколько солдат из‑за тебя домой не вернулись из горячих точек к мамкам своим? Взвод, два? Батальон?
Все‑таки это был генерал, а не лейтенант какой‑нибудь желторотый – он не полез вокруг стола двинуть мне по морде, даже не выругался, лишь бросил презрительный взгляд.
А седой посмотрел на экран лэптопа и сказал:
– Егор... Редкое имя сейчас. Кто тебя так назвал?
Я пожал плечами:
– В детдоме.
– А фамилия еще интереснее – Разин. О детстве совсем мало сведений... Может, расскажешь нам?
– Не было у меня детства. Детдом, и все дела. Потом летно‑военное училище...
– Которое ты не окончил. Так, из характеристики: малоэмоционален, замкнут, неразговорчив, предпочитает роль стороннего наблюдателя, нет друзей... Короче, общительным болтуном тебя не назовешь, а, Разин? Интровертный тип, вот как это в психологии называется. Самодостаточен, себе на уме. До выпуска не дотянул полтора месяца и вместо красного диплома получил два года условно за драку... – седой опять кинул взгляд на экран, – с нанесением тяжких телесных повреждений. Двоим.
– Эти уроды девчонку в машину тянули. Ночью. Школьницу. Платье на ней было порвано, и кричала она. А я в училище шел из увольнительной...
– И один из уродов оказался сыном вице‑губернатора края, – продолжал седой. – В результате девушка так и не подала заявления о попытке изнасилования, тебя же выгнали из училища, после чего про Егора Разина долго не было слышно. Почему?
– Да завербовали его! – Генералу явно надоели все эти разговоры. – Наемники ведь как шлюхи со своими сутенерами, которые на них деньги имеют. Завербовали, в лагере каком‑нибудь в горах отсиживался, потому и сведений нет. А, Разин? Что, не так было?
Я покачал головой:
– Это ты сутенер, солдат своих под пули ко всяким моджахедам посылаешь. А я сам места выбирал, куда лететь и за кого воевать.
– Солдат Родина посылает! Они за страну свою воюют! А ты... ты за бабки сраные!
– Родина или правительство? А гибнут они за страну или за хозяев страны?
Я мог говорить что думаю, терять мне было нечего – больше одного раза не расстреляют. Вот только зачем этот разговор, к чему тут штатский хрыч, расспросы о детстве, лэптоп на столе? Хотели бы завалить – вывели бы из КПЗ в тюремный дворик, окруженный глухими высокими стенами, да пулю в затылок.
Седой произнес:
– А ты вроде равнодушен к своей судьбе, Разин. Неужели такой смелый? Или такой глупый? Мы ведь не пугаем – тебя и вправду расстрел ждет.
– Не очень я смелый, – сказал я. – Хотя глупый, иначе не сидел бы здесь. Но тут в другом дело: просто все к этому шло.
Он посмотрел на меня с интересом:
– Что именно?
– Судьба моя к этому катилась. К ракете, летящей прямиком в кабину, или вот к такому... Я свыкся уже, что так все закончится. Ну или примерно так.
Седой потер печаткой на пальце подбородок.
– Неужели? Ты же деньги зарабатывал. Зачем тогда?
– Летать люблю. Хотел на острове в Карибском море поселиться и частный аэродром открыть. Был там когда‑то... Хорошие места.
– И много заработал? – хмыкнул генерал.
– Туристов возить, – закончил я, проигнорировав его.
– Ясно. – Седой глядел мне прямо в глаза. – А перед тем как в Киев попасть, что ощущал?
– Что это последнее мое дело... Последнее место, куда я попаду. Уже не выберусь оттуда.
– И все же полетел?.. Фаталист. Хотя из Киева таки выбрался. Тебе, впрочем, от этого не легче. – Седой перевел взгляд на лэптоп. – Продолжаем. Что нам тут база данных говорит?.. Второе место в училище по боксу, мастер спорта. Так... Тургай, операция на Медео, Свободная Молдавия... Надо же – и в Крыму был, Бахчисарай бомбил. Теперь вот украинский конфликт...
Он закрыл лэптоп и вопросительно посмотрел на генерала.
– Да ладно, делайте что хотите! – как‑то совсем не по‑военному, почти что с детской обидой бросил тот. – Мне Илья Андреич наказ дал... Хотя я бы убийцу этого кровавого, будь моя воля, собственноручно... – Он сжал кулак, взмахнул им и отвернулся.
Седой кивнул. Блеснув золотой печаткой, снова потер подбородок, достал мобильник‑раскладушку и свел брови над переносицей, что‑то прикидывая. Я сидел неподвижно, борясь с желанием развернуться на стуле и почесать скулу об угол спинки.
Седой раскрыл мобильник и в упор посмотрел на меня.
Было в этом человеке что‑то магнетическое. Взгляд холодный, властный, гипнотизирующий даже. Вроде бы какой‑то штатский стручок, но явно чувствовалось, что из этих двоих главный он и судьба моя зависит сейчас не от генерала.
Я внутренне подобрался. Зуд в скуле мгновенно прошел, и между лопаток пробежала волна озноба. Что‑то должно произойти! Подобные предчувствия не раз спасали мне жизнь – я вовремя уходил на вираж или сбрасывал скорость, давил на кнопку, пуская ракету. Вот только не помогли они мне спасти ни Барцева, ни Опанаса, ни Серегу Шмакина... никого, кроме себя.
– Еще можешь выжить, Разин, – произнес седой, в такт словам постукивая по крышке лэптопа указательным пальцем. – Мне нужен человек для эксперимента. Опасного. Шансы где‑то тридцать на семьдесят, что жив и цел останешься. Если согласишься и если выживешь – тебя отпустят. Если откажешься – в расход. Выбирай. У тебя две минуты.
Он ждал, не опуская мобильный. Я открыл рот. Закрыл. Опять собрался задать вопрос – и промолчал. Как оно все неожиданно повернулось! Надо было спросить, что за эксперимент, как долго он продлится и где гарантии, что, если выживу, меня отпустят, а не поставят к стенке... но я и так знал ответы. Вернее, знал, что их не будет. Я пойму, что за эксперимент, только когда он начнется. А про гарантии седой ответит, что их нет. Только его слово... слово человека, даже имени которого я не знаю.
– Почему я? У вас мало «мяса» по тюрьмам и колониям?.. – Я замолчал, вспомнив, как вчера тюремный врач налысо обрил мне голову. Потом конвой притащил в камеру какую‑то аппаратуру, пришел узколицый молодой парень в белом халате, явно не из местного персонала. Под халатом костюм, на ногах дорогие туфли, пахло от него хорошим одеколоном. Он нацепил какие‑то датчики мне на голову и снял показания. Потом долго хмурился, рассматривая бумажную ленту с закорючками, выползшую из прибора, после чего побежал звонить куда‑то.
Внимательно наблюдавший за мной седой кивнул.
– Вспомнил? У тебя необычная динамика изменения амплитуд биопотенциалов мозга. Найти такого человека нелегко.
– Но во мне ничего такого нет. Я никакой не экстрасенс, не телепат. Ничем от остальных людей не отличаюсь.
Он приподнял брови:
– Уверен? У человека с таким отклонением обычно лучше развита интуиция. Как у тебя с интуицией, Разин?
Я моргнул. Интуиция... Он что, про мои предчувствия говорит?
– А зачем вы вообще моего согласия спрашиваете? У смертника? Можете ведь сделать со мной что хотите...
– Мы не частная корпорация, Разин, перед тобой армейский генерал и старший научный сотрудник государственного учреждения сидят. Нам нужно твое согласие, подпись на документе.
– Хотите сказать, если я откажусь, не будет никакого эксперимента? – Я недоверчиво покачал головой.
– А ты не откажешься. Не идиот же ты.
Опять мучительно зачесалась скула. Я задрал плечо, кое‑как потер ее. И сказал:
– Ладно, тогда одно условие. Чтоб руки за спиной мне больше не сковывали.
Седой кивнул; нажав на кнопку, поднес телефон к уху. Подождал немного и бросил:
– Мы выходим. Забирайте нас.

Глава 3

Не знаю, где находилась эта база. Меня сначала везли в фургоне для заключенных, потом посадили в самолет, а после мы с двумя хмурыми конвоирами долго ехали в микроавтобусе, окна которого были закрыты железными шторками.
Седой назвался доктором Губертом, но ни имени своего, ни отчества так и не сообщил. Передав меня конвоирам, он исчез и появился вновь уже только в лаборатории, куда мы попали через охранный тамбур с лазерной системой. Красная световая решетка опустилась с потолка к полу, ощупав наши тела, а после нас заставили раздеться и долго стоять под каким‑то ионным душем (так его обозвал сухой голос, прошелестевший в невидимом динамике). Старую одежду я не получил, вместо нее в нише возле душевой кабинки лежали бежевый пластиковый комбинезон и легкие мокасины, тоже из пластика, но более жесткого.
Вскоре выяснилось, что здесь все ходят в такой униформе, только цвета разные – наверное, в зависимости от должности.
Пока те же конвоиры, уже в черных комбезах, с кобурами и дубинками на поясах, вели меня от шлюза в глубь лабораторного комплекса, я пытался разобраться, чем тут занимаются, но ничего толком не понял. Мы прошли несколько пустых помещений и два длинных коридора. В третьем стена справа оказалась прозрачной, за нею открывался зал со стеклянным куполом. Там мерцало изображение Земли в 3D. Вокруг планеты кружились маленькие красные смерчи‑спирали, между ними то и дело протягивались тонкие линии, порой такая линия устремлялась к Земле, и тогда внизу вспыхивал красный световой круг, расходящийся по голубому шару планеты. Под голограммой стояли трое и оживленно жестикулировали, тыча вверх пальцами. Один держал дистанционку, нажимал на кнопки и крутил джойстик, отчего смерчи то вращались быстрее, то замедлялись. Когда мы уже почти прошли коридор, между всеми спиралями одновременно протянулись изогнутые и прямые линии, составившие объемную решеткукуб. Она опустилась на планету, накрыв ее. Мигнула. Мне показалось, что шар из голубого стал болотно‑зеленым, а очертания континентов как‑то уродливо, отталкивающе изменились. Я приостановился, чтобы посмотреть, но один из конвоиров молча толкнул меня в спину, и зал с куполом остался позади.
Мы прошли мимо дверей, на которых был изображен череп с костями, разминулись с двумя учеными, спорившими на ходу. До меня донеслось:
– Нет, онтологическая основа метасистемы одинакова для всех вариантов.
– Но различные исходные параметры могут привести к существенным изменениям конечных условий. Там может отличаться все, от базовых законов до каких‑то мельчайших деталей...
Потом был еще один коридор со стеклянной стеной, за которой находилось помещение с круглым столом в центре. На нем, закрепленная на кронштейнах, на боку стояла металлическая полусфера с решеткой на выпуклой стороне и пультом на плоской. Сидящий на высоком табурете человек в белом комбезе и шлеме с прозрачным окошком нажимал на кнопки. Воздух перед решеткой дрожал – казалось, оттуда бьет едва видимый луч какой‑то энергии, – а у стены из пластиковой кадушки с водой торчало нечто, что я поначалу принял за кусок светло‑коричневого хозяйственного мыла размером с тумбочку. Эта штука, на которую и был направлен луч, мелко дрожала и плавилась, верхушка ее курилась желтоватым дымком, плыла, как лед на сильной жаре, крупные капли стекали в воду.
– Это что такое? – удивился я, показав на «мыло», но не получил ответа.
В конце концов меня привели в светлую комнату, похожую на операционную, посреди которой стояла койка на колесиках, заправленная белоснежной простыней. Один из конвоиров буркнул:
– Раздевайся и ложись.
– Что, эксперимент здесь будет? – спросил я.
– Раздевайся, – повторил он, кивнув на столик возле койки.
Я покачал головой:
– Нет, сначала я хочу поговорить с Губертом.
– Ну, ты! – Второй охранник шагнул ко мне, взявшись за короткую черную дубинку на поясе. – Делай, что сказали.
Раздался голос доктора Губерта:
– Разин, выполняй указания персонала. Сейчас моя помощница снимет твои параметры. Эксперимент начнется немного позже.
Голос лился из динамика где‑то под потолком. Я повернулся, задрав голову, увидел глазок видеокамеры в стене над шкафом и посмотрел прямо в нее.
– Я есть хочу. На той базе кормили только перловкой. Никаких экспериментов на пустой желудок, понятно?
После паузы Губерт сказал:
– Я распоряжусь. А теперь разденься и ложись.
Когда я сделал это, появилась молодая женщина в белом комбинезоне, катившая перед собой столик, заваленный всякими инструментами. Она взяла у меня анализ крови из вены, помигала в глаза световым карандашом, померила давление; надев мне на голову металлические обручи с проводами, сняла энцефалограмму.
Из динамика опять раздался голос доктора:
– Сколько еще, Элла?
– Закончила, Леонид Анатольевич. – Она впервые посмотрела мне в глаза и добавила: – Одевайтесь.
Я натянул комбез. Столик, на котором лежали медицинские инструменты, включая пару скальпелей, стоял рядом, но незаметно стянуть что‑то оттуда не было возможности: охранники у двери не спускали с меня глаз.
Надевая мокасины, я обдумал другой вариант – схватить скальпель, приставить к шее Эллы и скомандовать конвоирам, чтобы бросили оружие... Нет, тоже не получится. По ним хорошо видно, что они успеют достать пистолеты и открыть огонь прежде, чем я проверну все это, а если не успеют, то мои угрозы перерезать девице горло не помешают им хладнокровно стрелять.
– Михаил, подопытного в столовую номер три, – приказал Губерт. – Там все готово. Пятнадцать минут на обед, потом в центральный зал. Элла, с результатами анализов немедленно ко мне.
Вскоре мы оказались в небольшой опрятной столовой. Здесь все было пластиковым – мебель, панели на стенах, тарелка, блюдце, даже ложка, вилка и нож, поджидающие меня на столике у двери.
– Стой! – Конвоир шагнул к столу и забрал оттуда маленький белый ножик. – Теперь садись. Ешь быстро.
За десять минут я разделался с тушеным мясом, салатом и стаканом апельсинового сока. Вытер губы салфеткой, встал и зевнул, потянувшись:
– Поспать бы сейчас.
Вместо ответа конвоир взял меня за плечо и подтолкнул к двери.
Потом были несколько коридоров, комнаты, тихо переговаривающиеся люди в разноцветных комбинезонах и непонятные приборы. Распахнув очередную дверь, охранник сказал мне:
– Шагай.
Я оказался в небольшом зале с керамической плиткой на стенах. В центре его была слегка приподнятая над полом железная площадка, опоясанная трубой метрового диаметра, то ли из дымчатого стекла, то ли из полупрозрачного пластика. Вокруг вились провода, по углам зала высились массивные емкости, полные бледно‑желтой вязкой жидкости, внутри которой то и дело всплывали пузыри.
На краю площадки доктор Губерт, облаченный в ярко‑оранжевый комбинезон, рассматривал рулон компьютерной распечатки, которую перед ним держала Элла.
– Как настроение, Разин? – спросил Губерт, не поднимая головы. – Ложись туда.
Посреди площадки на раскладных кронштейнах стояла пластиковая плита‑лежак с фиксаторами для рук и ног. На ней черной краской была нарисована восьмерка – или знак бесконечности, это с какой стороны смотреть.
Я не двинулся с места.
– Вначале расскажите, что за эксперимент.
Тут Губерт впервые взглянул на меня.
– Зачем? – спросил он немного удивленно. – Тебе это ничего не даст, абсолютно ничего. А объяснения довольно сложны и займут много времени. Ложись.
– Нет, сначала вы все расскажете.
С легкой досадой доктор кивнул охраннику, стоявшему позади меня:
– Миша, пожалуйста...
Я не успел обернуться – конвоир ткнул меня дубинкой между лопаток.
Что‑то подобное я видел у коменданта авиабазы в Казахстане, только та дубинка громко трещала, а разряды выдавала послабее, когда комендант испытывал ее на местных дворнягах.
Меня тряхнуло, ноги подогнулись, и я повалился на пол. В голове будто молния полыхнула. Все потемнело – и когда я опять смог видеть, охранники волокли меня к лежаку из пластика.
Тихо клацнули фиксаторы на запястьях. Зрение прояснилось, и я понял, что два бледных овала – лица склонившихся надо мной доктора и Эллы. Раздались шаги, в поле зрения появился узколицый парень в белом комбезе, с папкой в руках. Тот самый, что приходил ко мне в камеру и снимал какие‑то показатели. Губерт, выпрямившись, что‑то сказал ему и опять склонился надо мной, упершись рукой в край лежака. Я повернул голову и увидел прямо перед глазами его пальцы и перстень с квадратным черным камешком, украшенным инкрустацией: что‑то вроде толстой шестерни, а в ней – человечек. Перевел взгляд обратно на лицо доктора. Губы его зашевелились.
– Егор... – услышал я. – Разин, очнись, ну!
Я моргнул. Зажмурился, открыл глаза.
– Разин, слышишь?
– Слышу, – хрипло сказал я.
– Слушай внимательно, – продолжал Губерт. – Сейчас твое сознание будет ненадолго перемещено в иную среду. Мы используем твой разум как шпионский зонд, понимаешь? Среда может оказаться смертельной или просто враждебной. А может и дружественной. Ты ничего не должен делать, просто наблюдать. Собственно, ты ничего и не сможешь сделать. А мы будем наблюдать за тобой. – Он повел вверх рукой, и я разглядел тонированные окна под потолком зала. – Наблюдать и снимать показания приборов. Все это продлится около минуты. Если получится, если сознание выдержит поток чужеродных сигналов, расскажешь все, что смог понять и запомнить. Все, что увидишь там. А видеть ты будешь, скорее всего, очень странные вещи.
Он выпрямился, и я спросил:
– Минута? А что потом?
– Завтра повторим опыт с иными исходными условиями. Наша задача – добиться корреляции между параметрами, которые мы вводим, и особенностями конечной среды. Грубо говоря, научиться управлять процессом...
– Завтра? – перебил я. – Ты сказал, после эксперимента меня отпустят.
Губерт вышел из поля зрения, его голос донесся слева:
– Конечно. Но ведь я не говорил, сколько будет длиться эксперимент. Он состоит из серии опытов, и это первый из них. Продолжительность всей серии определится в зависимости от того, как сознание будет справляться с воздействием различных конечных сред.
Что‑то защелкало, раздался тихий звонок. Передо мной возник ассистент и сказал:
– Постарайся расслабиться. Медитировать никогда не пробовал? Сейчас...
– Заткнись! – выдохнул я. – Губерт! Эй!
– Да, Разин? – На этот раз его голос раздался сзади.
– А что меня ждет в этой конечной среде?
После паузы он откликнулся:
– Вечность.
– А серьезно?
– Я всегда серьезен, Разин. Кстати, это у нас кодовое слово, вроде внутреннего пароля для всех участников эксперимента. Запомни его на случай, если сознание потеряется в конечной среде.
– Что за бред? Губерт, сколько до меня... сколько людей ты раньше отправлял в эти конечные среды?
– Четверых, – откликнулся он после паузы. – Иногда материальное тело целиком проваливается туда вслед за сознанием, иногда нет.
Ассистент ушел. Щелканье стало громче.
– И ни один не выжил?
– Трое мертвы. Насчет четвертого мы не уверены. Хорошо, включайте контроллер виртуальных частиц.
Прозвучали и стихли шаги. Раздался стук. Я не видел, но спинным мозгом почувствовал: дверь в зал закрылась, теперь, кроме меня, здесь никого нет.
Согнув левое запястье и просунув кончики пальцев под рукав комбеза, я коснулся спрятанной там вилки, которую незаметно прихватил в столовой, и попытался вытащить ее. Пальцы заскользили по гладкому пластику.
Свет в зале начал гаснуть.
Вытащив вилку, я покрепче сжал ее, уперся концом в защелку браслета на запястье и попробовал сдвинуть. Свет пульсировал, по залу сновали тени.
Когда я стянул вилку в столовой, у меня не было никакого плана. Ведь нельзя же, в самом деле, надеяться с помощью этой ерунды разделаться с двумя вооруженными охранниками. Я просто хватался за соломинку, за любую возможность хоть как‑то повлиять на ход событий.
Защелка не поддавалась. Жужжание сменил гул, тени метались по залу все быстрее, и вдруг я понял, что они возникают из‑за пузырей, которые поднимаются в емкостях по углам помещения. Вязкая жидкость внутри тех двух, что я мог видеть с лежака, светилась, переливаясь блеклыми красками.
Я перестал давить на защелку и попытался поддеть ее. Из‑под потолка донесся голос доктора Губерта:
– Базовая онтология загружена?
Его ассистент что‑то неразборчиво пробубнил в ответ, и доктор продолжал:
– Хорошо, надеюсь, в этот раз получится и он не повторит судьбу Баграта. Вы должны снять все показания, включая... Почему работают наружные динамики?
В окне под потолком зала я разглядел три силуэта. Один исчез, возник в соседнем окне, раздался треск динамика, щелчок – и голоса смолкли.
Губерт придвинулся ближе к стеклу. Отступил назад. За его спиной прошла Элла.
Тени метались в безумном хороводе. Опоясывающая площадку труба начала разгораться призрачным сиянием, внутри нее по кругу неслись темные пятна.
Площадка затряслась.
Защелка браслета откинулась, и тут же вилка, треснув, сломалась. Я высвободил вторую руку, сел и занялся браслетами на ногах.
Гудение стало еще громче, пузыри в емкостях взлетали сплошным потоком, там клокотало и шипело, несущиеся по трубе темные пятна слились в узкие полосы. Я будто попал внутрь какой‑то чертовой карусели. Выпрямился. Голова закружилась. Вцепившись в лежак, чтоб не упасть, увидел доктора Губерта, приникшего к тонированному стеклу.
Затрещал динамик, сквозь гудение донесся голос:
– Разин! Разин!
Сжав руку в кулак, я отсалютовал ему.
И зашагал к краю площадки.
– Разин, стой на месте! Мы уже не остановим загрузку новых параметров! Не двигайся, из‑за тебя может произойти сбой метасистемы! Разин, стой! Тебя целиком засосет в конечную среду!!!
Идти было тяжело – все вокруг вращалось, площадка тряслась, надсадный гул заполнил помещение. Но все же я медленно шел к трубе.
– Разин, назад!!!
Силуэт за окном исчез. Я шагал дальше, а навстречу катились волны энергии, стремящиеся отбросить меня обратно. Глаза слезились, меня шатало, пришлось нагнуться вперед и сощуриться. На что я рассчитывал? Даже если удастся добраться до двери, даже если она не заперта – что дальше? Лабораторный комплекс большой, здесь полно людей, как я выберусь отсюда? Хотя можно разоружить охранника, взять кого‑то в заложники...
Ничему этому не суждено было произойти. Подойдя к трубе, я остановился в изумлении. С этого места стал виден купол, накрывший площадку. Труба была его основанием, он как бы вырастал из нее – большой радужный пузырь, вернее, половина пузыря, тончайшая полусфера. Я разглядел сквозь нее силуэты – странные, чужеродные, они извивались, перемещаясь с места на место, сливались и распадались.
Я шагнул через трубу.
И тогда мир раскололся. Гул стал ревом, он захлестнул меня и опрокинул на спину. Широкая трещина расщепила пространство. В трещине этой что‑то было – огромное тело, не то диск, не то остров... Я не мог понять, видел только, что оно парит высоко над землей, где‑то под облаками.
Мир содрогнулся и пропал. Все пропало...

Глава 4

Я лежал на спине, закрыв глаза. Болел затылок, сверху тянуло сквозняком. Воздух прохладный, запахи непривычные. Влажно, душно. Под головой холодный металл.
Шелест. Что это шелестит? Знакомый звук...
Я открыл глаза.
Надо мной был потолок, расколотый широкой трещиной. Сквозь нее лился свет луны, он высвечивал толстые, неровные прутья арматуры, которые накрывали трещину. Между ними в зал свешивалось растение, смахивающее на лиану, покрытое крупными листьями. Оно тихо покачивалось на ветру.
Откуда в лаборатории взялась лиана?
Это была первая мысль.
И вторая: почему на потолке ржавчина?
Я медленно сел. Закружилась голова. Сглотнув, потрогал затылок – крови нет. Упираясь ладонями в пол, привстал и огляделся.
Площадка по‑прежнему находилась в центре зала, но зал этот разительно переменился. На месте двери, через которую меня ввели сюда, зиял пролом. Окна вверху были выбиты. Плитки на стенах потрескались, некоторые откололись. Сама площадка проржавела. Кое‑как поднявшись, я оглянулся и шагнул к лежаку, с которого слез... когда? Казалось, всего минуту назад, но почему же он так сильно изменился? Пластиковая обивка потемнела и лопнула, из‑под нее вылезло что‑то пористое, стойка покосилась.
Что происходит? Вернее – что произошло?
Подойдя к краю площадки, я увидел человеческий скелет, лежащий за трубой. Из дыры в лобной кости торчала короткая стрела со светлым оперением.
Я осторожно сел на трубу, перекинув через нее ноги. И услышал шорох.
В проломе на месте двери возник приземистый силуэт.
Должно быть, сейчас было полнолуние – в трещине я не видел луны, но свет ее, холодный и ясный, хорошо озарял зал. В этом свете возникло четвероногое существо. Один глаз светился красным, другой – мутножелтым. Зрачки напоминали кошачьи, хотя тело больше походило на волчье, а уши были треугольными и с кисточками, как у рыси.
Поняв, что его заметили, этот странный гибрид глухо зафыркал, захрипел и пошел вокруг площадки, медленно приближаясь ко мне.
Ответом ему были далекое хоровое фырканье и утробный вой, донесшиеся сверху.
Я неподвижно сидел на трубе. Гибрид подходил все ближе.
Он прыгнул, когда нас разделяла пара метров. Я упал рядом со скелетом и выдернул стрелу из дырки в черепе.
Существо всеми лапами оттолкнулось от трубы и кинулось на меня. Привстав, я вцепился в его загривок, ткнул стрелой в морду.
Наконечник вошел между клыками, вонзился в гортань. Гибрид взвыл, толкнул меня, опрокинув на спину, но я вывернулся, подмял его, уселся сверху. Он бил лапами, царапая мне бока. Я вдавил стрелу. Что‑то хрустнуло, она дрогнула в руке и рывком вошла глубже. Я нажал сильней, навалился всем телом – и пробил гортань. Гибрид дернулся, оставив на моем боку глубокие царапины.
И умер.
Я моргнул, охваченный внезапным ощущением дежавю, повторения недавних событий – только тогда это был черный пес, в которого я воткнул нож, а теперь какое‑то непонятное существо с разноцветными глазами, получившее удар стрелой. Я встал на колени, прижал ладони к вискам, зажмурился и сдавил голову. Быстро заколотилось сердце, волны дрожи побежали по спине.
Передернув плечами, я поднялся. Гибрид лежал неподвижно. Бледное гладкое брюхо без шерсти, длинная морда – не волчья, слишком узкие челюсти, но и не лисья, слишком уж она крупная для лисы. Рысьи уши и кошачьи глаза. Разноцветные. Может, это койот? Их‑то я никогда не видел, разве что по телевизору... Да нет, они вроде совсем не такие. Даже мертвой тварь выглядела опасно и зловеще.
Я вытащил окровавленную стрелу из пасти, вытер о шерсть на шее гибрида и присел, заметив сыпь у него на боку. Она сплошной коркой покрыла ребра, тянулась по шее, по лбу и заканчивалась над правым глазом.
Кончиком стрелы – то есть куском заточенной арматуры, проволокой прикрученным к древку с пучком драных перьев на другом конце – я провел по ребрам существа. Покрывающая их корка была твердой, как дерево. На спине глубокие складки – вскоре выяснилось, что под шкурой там нечто вроде сегментированного панциря. Непривычное строение скелета у этой твари...
Я отошел от гибрида, залез на трубу и огляделся.
В зале царило запустение, казалось, что уже много лет ни одна живая душа не была здесь. Повсюду пыль и листья, ржавая площадка усеяна упавшими сверху сухими веточками. Железные шкафы у стен тоже ржавые, ни осциллографы, ни компьютеры не работают.
Сверху опять донесся приглушенный вой. Необычный звук – волки так никогда не воют, какой‑то он слишком уж глухой, мертвенный, будто из могилы.
Я заглянул в пролом, куда свет луны почти не проникал. Подождав, когда глаза привыкнут к темноте, медленно зашагал вперед, выставив перед собой стрелу, но прошел недалеко – потолок впереди был обрушен, путь преградила гора камней. Разбирать завал не было смысла: черт знает, какой он ширины, может, засыпало весь коридор.
Пришлось возвращаться. Я дважды обошел зал и встал посреди площадки, задрав голову. Свет луны лился сквозь арматуру, накрывавшую трещину в потолке. Вверху шелестела листва, иногда я слышал скрип и треск ветвей. Лиана чуть покачивалась на ветерке.
Решетка, возможно, ржавая, и мне удастся сломать один прут. В любом случае, другого пути из зала нет. Выкинув два осциллографа из шкафа, я затащил его на площадку, взгромоздил сверху железную тумбочку и залез на нее. Конец лианы висел на высоте моей головы. Я подергал – вроде крепкая. Ствол сухой и твердый, но листья не увядшие, растение живое. И никакая это не лиана, больше смахивает на виноградную лозу, только очень уж разросшуюся.
Я подпрыгнул, вцепился в нее и полез.
То, что я принял за арматуру, оказалось такими же лозами, стелившимися поверх трещины. Раздвинув их, я очутился на дне кривого оврага с крутыми склонами. Шелестела листва, в небе сияла полная луна, звезды в ее свете поблекли и стали почти не видны. Разглядев округлые плоды между листьями, усеивающими лозу, я сорвал один – это была виноградина размером чуть больше сливы. Твердая, как яблоко, и очень кислая.
Отплевавшись, я вылез из оврага. Среди деревьев впереди виднелась глухая стена одноэтажного здания, и я пошел к ней, ступая осторожно и тихо.
Стена оказалась кирпичной. Я зашагал вдоль нее, ведя рукой по кладке. Пальцы то и дело попадали на выбоины, какие остаются от выстрелов.
Хотелось пить и еще больше есть. Достигнув угла здания, я повернул. В другой стене было окно с рассохшейся деревянной рамой без стекла. Большую комнату за ним озарял свет, льющийся сквозь дыры в плоской крыше. Кажется, это барак, вон двухъярусные кровати под стеной. Казарма, что ли? Может, лаборатория доктора Губерта занимала нижний уровень какой‑то военной базы?
Где я нахожусь? Что со мной произошло?
Где Губерт, Элла, молодой ассистент, конвоиры? Где, в конце концов, весь персонал лаборатории?
Откуда взялось странное существо, гибрид волка, лисицы, рыси и койота?
Что за стрела у меня в руках?
Этот эксперимент... Может, меня забросило в параллельный мир? Я читал о чем‑то таком в фантастических книжках – даже наемники иногда читают. Но почему тогда зал остался прежним, просто... постарел?
Постарел! Что, если...
В темноте между деревьями зажглись два мутно‑желтых огонька. А потом еще пара, еще и еще – некоторые красные, другие желтые. Раздалось фырканье, сменившееся утробным воем. Зашелестела палая листва.
Я поставил ногу на нижнюю часть рамы, встал в окне и ухватился за жестяной козырек. Он тут же сорвался, но я успел просунуть пальцы в трещину, рассекавшую кирпичную кладку.
Оглянулся. Звери с придушенным хрипом и фырканьем бежали ко мне.
Выбоины, дыры и трещины в стене помогли мне быстро забраться наверх. Когда я закинул ноги на крышу, внизу мелькнуло приземистое тело – гибрид вроде того, из зала, прыгнул в окно. Остальные, подвывая и фыркая, засновали у стены. Несколько заскочили внутрь, из барака донеслись шорохи, стук и тявканье.
В центре крыши что‑то лежало, я шагнул ближе и остановился, поняв, что нахожусь здесь не один. На крыше спал человек.
Он лежал, вытянувшись на спине и подложив под голову руку. Я тихо позвал:
– Эй!
Человек не двигался. Хотя поза была такая, будто он спит, а не умер. Крыша на середине была совсем ветхая, так что я опустился на корточки и осторожно поковылял к нему, выставив перед собой стрелу.
Гибриды бегали по бараку и вокруг, фыркали, хрипели. На ходу я повторил:
– Эй, ты! Проснись!
Надвинутая на глаза драная фетровая шляпа почти полностью скрывала лицо. На незнакомце была куртка с большим сальным пятном на груди, короткие, до колен, штаны из светлой кожи и грязные сапоги. Под расстегнутой курткой виднелся широкий ремень с кармашками.
Я обогнул большую дыру, в последний раз повторив: «Проснись!» – и несильно ткнул его стрелой в плечо.
Человек дернулся, и шляпа слетела с его лица.
Я многое повидал в жизни – и все же отпрянул, едва не свалившись в дыру. Это было по‑настоящему жутко. Лицо, озаренное холодным светом луны, покрывала крупнозернистая, твердая на вид корка, глаза были неестественно темными. Содрогнувшись, будто испугавшись меня, человек приподнялся, вытянул руку, согнул ее в локте, повел в сторону, словно показывая мне на что‑то, и судорожно махнул другой рукой. Он двигался рывками, как сломавшийся автомат.
Я попятился. Что, если он сейчас сядет, повернет ко мне лицо и попытается заговорить?
Человек глухо фыркнул, захрипел, и мурашки побежали у меня по спине. Его губы раздвинулись, натянулась сухая корка в углах рта, наружу высунулся распухший черный язык.
Незнакомец завыл.
В звуке этом не было ничего – ни боли, ни страдания, там не было даже равнодушия, просто вой, будто он передавал какой‑то сигнал. Снизу откликнулась стая.
Голова его стала мотаться из стороны в сторону – все быстрее, быстрее. Руки заколотили по крыше. Вой стих. Человек дернулся еще несколько раз и замер.
Да что же это такое? Я видел тяжело раненных, умирающих, контуженых, бредящих, видел предсмертные судороги и кататонию, но это было что‑то совсем другое. Незнакомец будто одержим бесом, который вселился в мертвое тело и пытается поднять его на ноги.
Переведя дух, я уже собрался отойти от неподвижного тела, когда мой взгляд упал на край рукояти под курткой. Какое‑то оружие в кобуре на ремне... да и сам ремень интересно было бы осмотреть, там несколько кармашков, где может быть что‑то любопытное.
Стук когтей о пол барака, шелест листьев, хруст веток и глухое фырканье доносились снизу – гибриды сновали вокруг дома, карауля меня. Некоторое время я раздумывал, потом осторожно протянул руку и коснулся широкой пряжки. Я ожидал, что человек вновь задергается, но он оставался неподвижен. Расстегнув пряжку, я потянул ремень на себя, постепенно вытаскивая его из‑под куртки. Пришлось повозиться, тем более что я старался как можно меньше касаться одежды мертвеца, но в конце концов ремень оказался у меня, и я на четвереньках отполз подальше от тела.
Луна опустилась ниже и стала бледнее, у горизонта за кронами деревьев возникла едва различимая светлая полоска.
Когда я сел неподалеку от края крыши, вполоборота к незнакомцу, и расстегнул клапан кобуры, рычание и тявканье смолкли.
В наступившей тишине стал слышен щебет птицы в ветвях. Я вскочил, шагнув к краю, посмотрел вниз.
Гибриды под стеной повернули головы в одну сторону. Затрещали ветки, громко хрустнул сломавшийся ствол – что‑то большое перло сюда через заросли. Самый крупный гибрид бросился прочь, и следом, хрипя и сипя, рванули остальные.
Из‑за деревьев выбежала здоровенная тварь, отдаленно напоминавшая быка, но слишком уж приземистая, коротконогая и с длинным толстым хвостом. Спину ее покрывала знакомая корка, а больше я ничего разобрать не смог. Двигалась она стремительно. Громко бухая короткими кривыми ногами о землю, пронеслась мимо барака и канула в темноту между деревьями вслед за стаей.
Еще некоторое время звучал треск веток, потом далекое фырканье, придушенный вой – и все смолкло. Я долго сидел на краю крыши, не шевелясь, сжимая в руках пистолет, который достал из кобуры на ремне. Ни один зверь у барака больше не появился. Луна гасла, небо над кронами светлело. А мне все больше хотелось спать. Начался отходняк, организм реагировал на произошедшее ознобом и слабостью, глаза слипались, но, прежде чем заснуть, я все же решил осмотреть пистолет.
За свою жизнь я держал в руках много всякого оружия, но такого еще не видел. Наверное, эту штуку следовало назвать пороховым самострелом: короткий ствол, треснувший на конце, грубая деревянная рукоять, спусковой крючок из скрученной спиралью толстой проволоки, колесцовый замок – колесико и пружина с ключиком.
Он был заряжен картонным патроном с дробью. Сунув самострел обратно в кобуру, я стал проверять кармашки на ремне. В одном оказался никелевый компас, в других – самодельная зажигалка без кремня, табакерка, бумага для самокруток, катушка ниток, завернутая в клочок ткани цыганская игла, карабин‑защелка, обрывок железной цепочки, пара крупных деревянных пуговиц. В кожаных петлях сидели семь снаряженных патронов, верхняя часть их была плотно закрыта войлоком.
Я расковырял картонную гильзу, которую достал из ствола – внутри оказались гнутые ржавые винтики, шляпки гвоздей и кусочки железа.
В самом большом кармане обнаружилась плоская фляжка.
Я отвинтил крышку, осторожно понюхал, потом сделал глоток. Какая‑то настойка, хотя и не очень крепкая – градусов тридцать, наверно. Ягодная, но вкус незнакомый.
В голове мутилось от усталости. Сделав еще несколько глотков, я закрыл флягу, оглянулся на незнакомца – он лежал неподвижно, – лег на бок и сунул свернутый пояс под голову. Зарядив самострел новым патроном, положил оружие рядом. Хмель ударил в голову, вокруг все плыло и качалось.
Почему зал лаборатории весь проржавел, а пластик лежака рассохся? Что это значит – прошли десятки лет? Сотни? Но откуда тогда этот допотопный самострел, да и мертвец одет как охотник века этак из девятнадцатого... Хотя бензиновых зажигалок тогда не было... Нет логики во всем этом, я не могу понять, что происходит, куда меня занесло... А что, если... Додумать я не сумел.

Глава 5

Когда я проснулся, солнце стояло в зените, а человек, лежавший посреди крыши, исчез.
Я не сразу осознал, где нахожусь, что это за твердое и серое подо мной, почему вокруг шелестит листва, а вверху светит солнце. Сел, протирая глаза, огляделся. Вспомнил, что произошло вчера. В первый миг не поверил себе, осмотрелся еще раз. Убедился, что мертвеца на крыше нет, и вскочил.
Куда он делся?! Может, опять начал дергаться да свалился ненароком в дыру?
Но на полу барака мертвеца не оказалось, и вообще, как выяснилось при дневном свете, там не было ничего, кроме остатков двухъярусных кроватей да какого‑то неопределенного мусора по углам.
Я представил, как ночью мертвяк ковыляет ко мне, спящему, склоняется надо мной и заглядывает в лицо своими темными глазами, и содрогнулся.
Хлебнув из фляги, сквозь дыру спрыгнул в барак. Осмотр его ничего не дал – там не сохранилось ни одной вещи, способной хоть что‑то сказать о мире и времени, куда я попал.
Покрепче затянув пряжку ремня и проверив, в порядке ли самострел, я выбрался из здания и быстро пошел между деревьями. Впереди показался двухэтажный кирпичный дом с выбитыми окнами, перед ним была растрескавшаяся бетонная площадка, где росли кусты и трава. Темные окна без стекол, осколки шифера на крыше, большая табличка над дверным проемом без створок. Я заспешил вперед, надеясь прочесть надпись и хоть что‑то понять, но, увидев, что буквы начисто стерлись, замедлил шаг.
А потом и вовсе остановился, когда понял, что левая половина здания заросла уже знакомой серой коркой.
– Твою мать... – пробормотал я растерянно.
Такая же корка, как на гибридах и на лице мертвяка с крыши. Она частично покрывала площадку, взбиралась по стене до самой крыши. Корка была и на оконных рамах. Я подозревал, что внутри тоже все затянуто ею.
Она казалась немного темнее и более влажной, чем та, что я видел раньше. Словно жирная плесень, облепившая бетон и кирпич, дерево оконных рам и разбитый шифер крыши.
И траву справа от здания.
Если задуматься – не видел ли я темные лоснящиеся пятна на стволах и земле по дороге от барака? И в бараке на полу, где они почти сливались с бетоном? Просто там плесени было меньше, а здесь начиналась область, почти целиком захваченная ею.
Вдруг возникло ощущение, что я сплю... нет, не сплю, я все еще в эксперименте! Ничего не закончилось, откуда‑то с неба за мной наблюдают, и я должен запоминать все странные вещи, происходящие вокруг, чтобы потом описать это доктору Губерту и его ассистентам.
Я мотнул головой. И понял, что возле дома под деревом сидит человек.
Подходить вплотную я не рискнул, остановился метрах в десяти. Незнакомец напоминал того, с крыши, но был в ботинках, а не в сапогах, да и куртка немного другая. Он сидел, привалившись спиной к дереву. Ствол над ним, плечи и голову незнакомца покрывала все та же плесень, лежащая толстым влажным пластом, который изгибался, переходя с дерева на человеческое тело – из‑за этого казалось, что они составляют одно целое, вот почему я не сразу его заметил.
Дальше на затянутой плесенью поляне лежал еще один человек. Потом из зарослей появился третий – он прошел между заплесневелыми деревьями, дергаясь из стороны в сторону, то откидываясь назад, то накреняясь вперед, едва не падая, но все же каким‑то образом сохраняя равновесие, размахивая скрюченными руками и качая головой.
Глаза его были темно‑карими, почти черными. Даже отсюда я разглядел, что голова, лицо и шея сплошь затянуты плесенью.
Наверное, звери с разноцветными глазами прячутся где‑то в глубине этой омертвелой области. Что, если изменение сыпи сопровождает обострение неведомой болезни и в конечном счете усиление паралича? Может, люди для меня не опасны?
Проверять я, конечно, не стал и пошел в другом направлении.
На то, чтобы миновать густые заросли вокруг здания, смахивающего на солдатскую столовую, и еще два барака потребовалось много времени – двигаться пришлось по сложной траектории, обходя захваченные плесенью участки.
Что бы там ни было, я окончательно убедился: это именно военная база, и она много лет как брошена. Судя по растрескавшемуся бетону, проросшим сквозь трещины в асфальте кустам и другим приметам – очень много лет. Скорее уж десятилетий...
По краю базы протянулась ограда из покосившихся бетонных плит. Некоторые попа́дали, и сквозь широкую прореху я выглянул наружу.
База занимала вершину пологого холма, взгляду открылись поросший травой склон и земляная дорога внизу. За ней поле, бурьян с кривыми деревцами, роща, а еще дальше – железнодорожный мост через сухое русло, заросшее кустарником.
Было жарко, по высокому синему небу ползло одинокое облако.
Я оглядел бетонные панели по сторонам от прорехи. Одну покрывали пятна плесени, другая вроде чистая. Я забрался на нее, сунув самострел в кобуру. Балансируя, кое‑как выпрямился во весь рост.
Нигде снаружи плесени не было видно, она покрывала лишь вершину холма, во всяком случае, с этой стороны. Такое впечатление, что и другие склоны чистые, то есть зараженная область вполне четко очерчена.
В мире, раскинувшемся вокруг, было нечто одновременно и знакомое, и чуждое мне. Казалось, я попал куда‑то в российскую глубинку, но все же присутствовало в окружающем что‑то непривычное. А еще от этого с виду безмятежного пейзажа веяло опасностью.
Может, эксперимент и правда не закончился? Может, вилка, которой я откинул защелку, радужный купол, накрывший площадку, и расколовшая мир трещина привиделись мне? То есть это были галлюцинации, вызванные переходом в... конечную среду?
Или вокруг – виртуальная реальность, а я лежу на пластиковой плите, подключенный к компьютеру, который засылает прямо в мозг картины того, что кажется мне реальностью?
В училище мы много тренировались на боевых симуляторах, надев шлемы и сенсорные костюмы. Может эксперимент доктора Губерта быть связанным с виртуальной реальностью? Или все же вокруг нечто другое?
И как, черт побери, определить, что вокруг? Если имитация идеальная – как найти в ней червоточину? Дверцу, ход наружу ?
Что там Губерт говорил про кодовое слово, пароль?.. Я ущипнул себя за щеку, подергал за нос, поморгал и произнес:
– Вечность. Вечность!
Хотя это было глупо, но я почти ожидал, что окружающее растает, сменившись словами, сложенными из огромных букв:

НАСТРОЙКИ
УПРАВЛЕНИЕ
СОЗДАТЕЛИ
ВЫХОД

Конечно, ничего такого не произошло. Может, Губерт имел в виду, что пароль нужно произнести в подходящий момент? Или в определенном месте? Или речь шла вообще о другом? Он вроде упомянул, что это просто кодовое слово для всех участников эксперимента...
Что мне надо сделать? Главное: определить, где я нахожусь, и найти путь из этого места.
Подул теплый ветер, я пригнулся, ухватившись за торчащую вверх арматуру, и тогда снизу донесся шум мотора.
Он усиливался. Я сел на ограде спиной к базе, свесив ноги. Из‑за рощи на дорогу под склоном холма выкатила необычная машина.
Она напоминала помесь грузовика‑дальнобойщика и древнего паровоза. Из трубы над кабиной валил темный дым. Кузов покрывали клепаные листы железа, между ними были просветы для узких окошек, закрытых ставенками. Наверху – круглый люк.
Я соскочил с ограды и побежал по склону, размахивая руками.
Мотор загудел громче, машина поехала быстрее. Изза поворота вылетели два черных мотоцикла.
Перемахнув неглубокую канаву, я выскочил на дорогу.
Раздался выстрел, над одним мотоциклом взлетело облачко дыма, и фургон качнулся. Пуля, кажется, попала в колесо – он накренился, сворачивая к обочине, водитель попытался вывернуть в другую сторону, машина снова качнулась.
Я отскочил назад. Железные ставенки на двух окошках откинулись, наружу высунулись стволы, один повернулся ко мне, другой – в сторону догоняющих мотоциклов. Щелкнули выстрелы, и рядом со мной свистнула пуля.
Фургон несся по самому краю дороги. Стрелявшему в мотоциклы повезло больше – он попал в водителя. Откинувшись назад, тот толкнул человека за спиной, и оба свалились на землю. Мотоцикл, проехав еще немного, упал.
Боковые колеса фургона сорвались в придорожную канаву, машина накренилась, взвыл мотор, и с тяжелым лязгом она перевернулась на бок.
Второй мотоцикл несся прямо на меня. На нем сидели двое бородачей с ружьями, одетые в длинные черные рубахи и брюки‑галифе. Второй поднял оружие над плечом водителя и выстрелил. Я присел, пуля пролетела над головой. Когда мотоцикл пронесся мимо, я вскинул самострел и вдавил спусковой крючок.
Ствол у самострела был слишком короткий для такого патрона, порох не успевал сгореть полностью. Оружие грохнуло так, что заложило уши. Отдача бросила меня на землю, из ствола плеснулся язык огня, и дробь изрешетила бок обернувшегося стрелка.
Часть ее досталась водителю. Руль свернуло набок, мотоцикл занесло, и на полном ходу он врезался в днище грузовика.
Наступившая после этого тишина показалась оглушающей. Кулаками я протер глаза от пыли, поднял самострел и медленно зашагал к машине, перезаряжая его.
Один мотоцикл валялся посреди дороги, другой дымил возле фургона. Искрила свеча, выпавшая из гнезда, переднее колесо отлетело, рулевая вилка погнулась, кожаное сиденье валялось в стороне. Бачок от столкновения мог треснуть, как бы горючка не взорвалась... Я остановился. Двое в черном неподвижно лежали рядом с мотоциклом. Наверняка оба мертвы, не выживают после такого выстрела и такого удара.
А что с людьми в фургоне? Там как минимум трое – водитель и те, что палили из кузова. Я обошел машину. Раздался скрежет, потом удар, на землю свалилась сорванная с петель крышка люка. Из машины на четвереньках выполз человек. Выпрямился...
Темные волосы, смуглое лицо с восточными чертами, ссадина на лбу. Худая, среднего роста. Совсем девчонка – лет пятнадцать, наверное. А может, и больше, иногда трудно разобрать.
На девушке были кожаные штаны, жилетка, короткий брезентовый плащ с капюшоном и сапоги.
Она с натугой подняла длинноствольное ружье и попыталась выстрелить в меня. Ружье клацнуло – то ли разряжено, то ли патрон перекосило.
– Эй, эй, стоп! – сказал я, вскинув самострел. – Погоди! Я не...
– Не подходи! – крикнула девушка, пятясь. – Ты... симбиот... Не подходи!
– Но я...
– Ты был в некрозе! Не подходи, я сказала! Ты заразишь меня!
Вскочив, она бросилась за фургон, и я побежал следом, чтобы девчонка не успела схватить оружие мотоциклистов.
Из‑за машины донесся вскрик.
Выяснилось, что один из бородачей жив. Незаметно пробравшись за кабину, он сбил девушку с ног, вывернул ей руку за спину и схватил за волосы. Когда я оказался там, она стояла на коленях, выгнувшись, запрокинув голову. Хрипя и дергаясь, пыталась вырваться.
Я медленно пошел к ним. Стрелять нельзя, дробь накроет обоих. Длинная, почти до колен, черная рубаха бородача, похожая на обрезанную рясу, порвалась на груди и плече, из ссадины на лбу текла кровь, во рту не хватало зуба. На шее висела железная цепь с амулетом. Вроде распятие, но крест напоминает скорее букву «Х», да и распятая фигура не похожа на человеческую.
Слегка присев, бородач сильнее отогнул назад голову пленницы и стал поворачиваться так, чтобы девушка оставалась между нами. Она застонала от боли.
– Именем Ордена, наемник! – произнес он хрипло. – Уходи! Ты что, не понимаешь, с кем связался?!
В его голосе были гнев и возмущение. Я приближался, не опуская оружия. Что этот мужик способен сделать? Ствола у него не видно, значит, я смогу подойти вплотную... Бородач тоже понял это – и толкнул девушку на меня.
Я отскочил, она растянулась на траве. Прыгнувший вперед бородач ударил меня по руке короткой дубинкой, которую прятал в рукаве. Самострел громыхнул, но ствол качнулся в сторону, и дробь попала в лежащий на боку фургон.
Стволом самострела я ударил бородача в живот, бросил оружие, широко развел руки и врезал противнику ладонями по ушам.
Говорят, при достаточной силе такой удар разрывает барабанные перепонки, хотя мне подобное никогда не удавалось. В любом случае даром это не проходит. Бородач застонал, разинув рот, из глаз брызнули слезы. Я рубанул его ребром ладони сбоку по шее и тут же костяшками пальцев – в кадык. Раздалось чавканье, будто камень упал в густую грязь, и тихий хруст. Из широких волосатых ноздрей плеснулась кровь, струйка потекла изо рта в темную бороду. Здоровяк упал навзничь.
Я отступил, тяжело дыша. Повернулся, услышав щелчок.
Девушка лежала на боку, целилась в меня из моего же самострела и раз за разом вдавливала спусковой крючок.
– Эй, подруга... – начал я, шагнув к ней. – Я ж тебя спас, а ты...
– Не подходи! Не подходи! – Она все еще пыталась выстрелить.
Я схватил самострел за ствол. Девушка ахнула, отдернув руки, на спине поползла от меня. Медленно шагая следом, я перезарядил оружие.
– Не подходи! – повторяла она почти в истерике. Большие светлые глаза наполнял ужас. – Ты... Некроз...
– Да что за некроз такой?! – не выдержал я. – О чем ты? Я ничем не болен, что ты несешь!
– Ты спустился оттуда, я видела в бойницу! – Она ткнула пальцем вбок, и я повернул голову.
Фургон лежал вдоль дороги, над бортом виднелся пологий холм. Внезапно я понял, что он отличается цветом от всего окружающего ландшафта – словно пятно темной жирной грязи посреди серого, в желтых и зеленых разводах, покрывала.
Когда я перевел взгляд обратно на девушку, она, привстав, взмахнула длинной кривой палкой, которую нашла в траве, и врезала ею мне по плечу.
Я покачнулся. Палка треснула и сломалась.
– Ну ты вообще охренела! – Я сунул самострел за ремень, сграбастал ее и поднял на руки. Она задергалась, голова откинулась назад, смертельный ужас исказил лицо – девчонка и вправду боялась меня, очень боялась. На лице к тому же было омерзение, словно я какая‑то опасная ядовитая мокрица.
– Слушай, подруга! – рявкнул я. – Я не болен ничем! Все нормально, успокойся! Ну! Или прекращай дергаться, или я тебя свяжу!
Она замерла, уставившись мне в глаза. Наверное, только сейчас увидела, что они обычные.
– Отпусти меня!
– Ладно, ладно! Но ты веди себя нормально, иначе сделаю, как сказал.
Я поставил девчонку на землю, попятился, чтобы не поворачиваться к ней спиной, к бородатому, присел над ним, пощупал шею. Мертв. Я не собирался убивать его, просто в тот момент все очень быстро произошло и сработали рефлексы. Ситуация из тех, про которые я говорил генералу на допросе: если не ты, так тебя... А этот мужик явно хотел разделаться с нами обоими. Со мной так уж точно. Как он меня назвал... наемник? Наемник! Это что – судьба такая? Почему бородач не сказал «прохожий», «путник» или хотя бы просто «бродяга»? Почему именно «наемник»?
– Ты долго был в пятне? – спросила девушка, и я поднял голову.
Она поправляла одежду, настороженно разглядывая меня.
– В каком еще пятне?
– Да в том, что этот холм накрыло! Оно старое?
Я пожал плечами:
– Не знаю. Я... не местный.
– Твое имя?
Я хотел ответить «Егор», но что‑то будто подтолкнуло изнутри, и с языка сорвалось:
– Разин.
– Разин... – повторила она. – А я – Юна. Юна Гало.
– Это что еще за имечко? – удивился я.
Девчонка гордо вскинула голову:
– Думай, что говоришь! Я из Меха‑Корпа!
– Да мне‑то что? – Я зашагал в обход фургона, чтобы осмотреть тела других преследователей. Наверняка все трое мертвы – этот, последний, сидел на мотоцикле позади водителя, которого подстрелили из бойницы фургона, и его просто сбросило на дорогу, а вот остальным точно конец.
Так и оказалось. Я быстро вернулся обратно и увидел, что Юна Гало, забравшись на кабину, пытается открыть дверцу.
– Ты наемник? – спросила она.
– С чего ты взяла?
Она повела подбородком в сторону бородача.
– По повадкам видно. Хотя не обычный, кого попало такому не обучают... Если бы в Механической Корпорации состоял, я бы тебя знала. Значит, или бывший солдат из Замка Омега, или тебя долго натаскивали в какой‑то бригаде охотников за головами.
Я полез на кабину, не обращая внимания на то, что девушка отстранилась – она все еще старалась не касаться меня, – присел над дверцей, широко расставив ноги, вцепился в ручку, поднатужился и распахнул ее.
Что ответить? До сих пор непонятно, что вокруг – то есть какое это время и какое место , – но моя история будеть выглядеть фантастической в любом месте и времени. Можно соврать, что у меня амнезия после ранения, память отшибло... Но это сразу даст девчонке преимущество надо мной. Потому стоит пока прикидываться, что я все понимаю. До поры это будет удаваться, ну а дальше, когда она меня раскусит, стану действовать по обстоятельствам. Главное – тянуть время подольше, сбивая ее с толку.
Я ответил:
– Не имеет значения, откуда я. Кто за вами гнался?
– Как – кто? – удивилась она. – Сам не видишь? Монахи.
Усевшись на краю дверного проема, я свесил в кабину ноги, нагнулся и заглянул внутрь.
– Ясно, что монахи. Я имею в виду: почему они гнались? Что им от вас надо?
Водитель был мертв – когда фургон перевернулся, ему размозжило голову о боковую стойку. Интересно, почему лобовое стекло не разбилось от удара? Я потрогал его, и оно прогнулось под пальцами. Оказалось, что там не стекло, а какая‑то пленка, покрытая составом вроде лака.
Заметив кобуру с ремешком, висящую на крюке под рулевым колесом, я спрыгнул в кабину, взял оружие и полез обратно.
– За этими монахами едут другие, – сказала Юна Гало. – Скоро здесь будут. Надо уходить.
– Так почему они гонятся за тобой? – повторил я, выбираясь на кабину.
– Не твое дело, наемник. Слушай, что это за странная одежда на тебе? Это же пластмасса? Где ты такой комбинезон нашел, в развалинах?
Спрыгнув на землю, я пошел вдоль фургона. В кобуре оказался револьвер, чем‑то напоминавший «кольт» времен Дикого Запада. Я переломил ствол, тронул капсюли, торчавшие из барабана. На патронах не было маркировки, обычной штамповки завода‑изготовителя, – они явно кустарного производства.
Защелкнув ствол, я вытянул руку, прицелился... А неплохая штука. Вес что надо, рукоять удобно лежит в руке...
– Кто в кузове? – спросил я, опустив револьвер. – Вас там минимум двое было.
– Михай, мой слуга, но он тоже мертв. – Она произнесла это равнодушно, будто Михаю на роду было написано отдать жизнь за свою хозяйку. – Монах попал в него сквозь бойницу. Наемник, ты меня слышал? Надо побыстрее уходить отсюда.
Я застегнул пояс, сунул в кобуру револьвер.
Мне надоел ее командирский тон – не знаю, кем была Юна Гало, но она явно привыкла помыкать людьми, а еще привыкла, чтобы ее слушались беспрекословно. И мне это не нравилось. Я полез в люк, бросив через плечо:
– Ну так уходи. И не приказывай мне что делать, ясно?
К полу, ставшему теперь стеной, были прикручены две железные лавки, лежанка и шкаф. Остальное ссыпалось вниз – посуда, пара сундуков... и тело седого мужчины с дырой в голове.
Я поднял ружье Михая. Оглядевшись, раскрыл один сундук – там лежала одежда, за ним второй, где оказалась всякая снедь: хлеб, нанизанные на веревочку куски вяленого мяса, банка с какой‑то приправой, две большие тыквенные фляги, что‑то еще... Банка была разбита, и в кузове запахло так, что я чихнул.
Стало темнее – в люке появилась голова девушки.
– Наемник! – позвала она.
Я повесил за спину ружье, прицепил к поясу подсумок с патронами и стал перекладывать еду из сундука в котомку, которую нашел в нем же.
– Что?
– Я благодарю тебя, – произнесла Юна Гало сухо. – Я должна была сразу поблагодарить тебя, но слишком растерялась. Ты спас мне жизнь. Теперь нам надо уходить отсюда. Если останешься, монахи будут пытать тебя, чтобы узнать, куда пошла я, а потом убьют.
Пожав плечами, я выпрямился, закинул котомку за спину и полез наружу. Юна шагнула в сторону.
– Сколько их еще сюда едет?
– Я точно знаю про самоход вроде этого и два «тевтонца». Возможно, их больше.
Значит, самоходами здесь называют такие фургоны... А «тевтонцы»? Уточнять я, конечно, не стал. Сжимая в руках ружье монаха, девушка смотрела на дорогу. Не оборачиваясь, сказала:
– Я богата, наемник. Хорошо заплачу тебе. Не знаю, могу ли тебе доверять, но... Я нанимаю тебя. Пять золотых. Два вперед, три – когда дойдем до места. Ты будешь сопровождать меня и охранять. А теперь идем, монахи вот‑вот будут здесь! Пока ты был внутри, я осмотрела мотоциклетки. Они сломаны, придется идти пешком. – Она показала в сторону моста над пересохшим руслом.
– С чего ты взяла, что я соглашусь охранять тебя? – спросил я.
– Но ты же наемник! А я – дочь Тимерлана Гало!
– А мне что с того?
– Ты... но ты... – Юна задохнулась от гнева. Тряхнув головой, хотела что‑то сказать, но передумала. Достала из кармана серебристую заколку и стала укладывать свои темные волосы.
Покопавшись в котомке, я сорвал с веревочки кусок вяленого мяса, понюхал, откусил и стал жевать. Сильно перченое, но вкусное... Впрочем, сейчас мне показалось бы вкусным все что угодно. Покончив с первым куском, я принялся за второй; достал флягу, открыл и понюхал – обычная вода. Сделал несколько глотков.
Юна Гало вытащила из‑за пояса серый берет и надела поверх собранных в узел волос.
– Пять золотых – это серьезные деньги, – сказала она холодно.
– А монахи – серьезные ребята. Ты это и без меня знаешь.
– Сколько ты хочешь? Или вообще не согласен? Думаешь просто ограбить фургон?.. Ограбить меня?
– Нет, – ответил я с набитым ртом. – Тебя я грабить не собираюсь. Но...
– Молчи! – Она вскинула руку, и я прислушался. Издалека доносился гул двигателей, пока что едва различимый.
– Надо уходить отсюда, наемник! Ты поможешь мне или нет? Сколько ты хочешь?
Я прикинул варианты. За спиной висели ружье Михая и котомка с едой, на поясе – самострел и револьвер, у меня была вода и патроны, в фургоне нашелся нож. Положение явно получше, чем полчаса назад, когда я бродил по какому‑то странному холму с неказистым самострелом в руках. И все же я понятия не имел, где нахожусь и что вокруг. А с этой девчонкой... По крайней мере, я буду постепенно вытягивать из нее новые сведения про окружающее, осваиваться. Пока что надо держаться ее, а потом решу, что делать.
– Семь золотых, – сказала Юна Гало, с тревогой глядя поверх моего плеча на поворот дороги. – Семь, Разин! За эти деньги можно купить ферму!
– Ну хорошо, – решил наконец я. – Три вперед.
Она схватила меня за плечо и потянула прочь от фургона, в сторону моста. На ходу вытащила из‑под куртки кошель, достала три большие круглые монеты и сунула мне в руку.
– Быстрее, наемник! Надо уйти за мост, пока они не появились. Дальше Кевок и Серая Гарь, они не будут знать, куда мы свернули...
– Но куда мы идем? – перебил я, продираясь вслед за Юной Гало сквозь заросли бурьяна. – Куда тебе надо попасть, в конце концов?
– В Москву, – сказала она.

Глава 6

Жалким зрелищем был этот мост – рельсы проржавели, шпалы сгнили, между ними нанесло земли, откуда проросли трава с кустами.
Перед тем как ступить на него, мы не сговариваясь оглянулись. К перевернутому фургону подъехал другой, черный, рядом стояли две приземистые машины, похожие на багги, только гораздо больше.
– Сейчас они разберутся, что к чему, и поедут сюда. – Юна шагнула на мост и остановилась.
– В чем дело? – спросил я.
– Будь осторожен. Достань оружие, охраняй меня! Для чего я тебя наняла?
Я окинул взглядом пустой мост.
– Там никого нет, идем.
– Мне говорили, такие мосты часто выбирают... то есть под ними живут... – Она замолчала.
– Тролли, что ли?
– Что такое «тролли»?
Юна все еще стояла на месте, и я зашагал вперед, потянув ее за рукав:
– Идем, говорю.
– Не трогай меня, наемник! – отчеканила девчонка, отдернув руку. – Не прикасайся ко мне, если я не прикажу! Ты понял?!
Я пошел дальше, не оборачиваясь. Юна Гало догнала меня и вдруг ударила кулаком между лопаток. Схватила за воротник, рванув, выкрикнула:
– Ты слышал, что я сказала?! Смотри на меня! Я плачу тебе, и чтобы ты не смел прикасаться...
Я развернулся, оттолкнув ее, она споткнулась о шпалу и едва не уселась между рельсами.
– Слушай, подруга! – Я достал две монеты и швырнул ей под ноги. – Мне плевать, кто у тебя стоит за спиной и чья ты там дочь. Одну монету оставляю себе, за то что спас тебя на дороге. Теперь катись куда хочешь. – И зашагал дальше.
За спиной было тихо. Заметив тело, лежащее в зарослях на краю моста, я вытащил револьвер.
Я был уверен, что там лежит мертвый человек, и не ошибся. То есть наполовину не ошибся – он таки был мертвый. Но только это оказался не человек.
Я раздвинул кусты и стволом револьвера осторожно повернул бугристую, поросшую короткой темной шерстью башку. Существо, одетое лишь в подпоясанные веревкой короткие штаны из мешковины, напоминало обезьяну. В розовом морщинистом лице уродливо соединялись человеческие и звериные черты, отчего выглядело оно жутковато. Из левой половины груди торчала загнутая крюком арматура – должно быть, конец ее, глубоко ушедший в тело, хорошо заточен. Другой конец был обмотан веревкой, поверх шли аккуратные витки проволоки.
В правой руке существо сжимало конец длинной берцовой кости. Человеческой.
Скрипнул гравий, над ухом раздалось дыхание. Помедлив, я протянул в сторону руку. Спустя несколько секунд ощутил на ладони холод металла и сжал пальцы. Сунув две монеты в карман, встал.
– Это мутант, не мутафаг, – тихо сказала Юна Гало. – Его убили кетчеры, такими штуками они любят пользоваться.
– Кто такие... – начал я и замолчал.
– Что? – спросила она после паузы. Я не отвечал, и девушка добавила: – Идем, монахи уже, наверное, сюда едут.
Мы сошли с моста. Вдоль этого берега тянулись холмы, от русла отходила тропа, едва заметная среди зарослей и густой травы.
– Ты бывал в этих местах? – спросила Юна Гало, и я покачал головой. – Откуда ты?
Помедлив, я сказал первое, что пришло в голову:
– С побережья.
– Откуда? – Она явно не поняла. – С какого еще... А, с берега Донной пустыни? С горы Крым или с Моста? Вроде больше там нигде не живут.
Быстро шагая, я сделал неопределенный жест. Пусть думает что хочет. Хотя странно звучит – «гора Крым». Что это значит, как полуостров мог стать горой?
Наверно, это все же виртуал. Какая‑то большая локация, и программисты с дизайнерами, или кто там еще создает такие вещи, использовали для нее привычные названия. Может, доктор Губерт исследует влияние полного погружения в искусственную реальность на человеческую психику. Здесь есть Москва, есть Крым... А еще какие‑то мутафаги и кетчеры. И мутанты. И странная плесень, которая заставляет мертвецов ходить. Кажется, именно ее Юна Гало и назвала некрозом? Для чего ее ввели в виртуальную локацию? И что означало все то, что случилось, когда я встал с лежака? Может, программный сбой? Или это был способ сбить меня с толку, создать впечатление, будто что‑то пошло не так, чтобы подопытный решил: он вырвался из‑под контроля экспериментаторов и вокруг настоящая реальность?
Но если так, то что представляет собой некроз? Мутант – ладно, но некроз выглядел слишком уж фантастично, именно из‑за него у меня впервые возникло впечатление нереальности происходящего. Для чего его ввели в локацию?
Мгновение казалось, что я понял, догадка будто скользнула по самому краю сознания... И пропала. Я даже плюнул в досаде.
Солнце клонилось к горизонту, стало прохладнее. Снова захотелось есть. Не останавливаясь, я достал кусок мяса с хлебом и посмотрел на шагающую рядом Юну.
– Будешь?
Не глядя на меня, она покачала головой. Я стал жевать, запивая водой из фляги. Шум моторов пока не доносился – монахи еще не подъехали к мосту.
Холмы скрыли русло пересохшей реки, мы шли дальше. Дорога впереди раздваивалась: один рукав, более широкий и хорошо утоптанный, вел влево, к большому полю, другой – едва заметная извилистая тропа – вправо, туда, где виднелась роща.
– За полем слева Кевок. – Юна остановилась. – Он далеко. А справа Серая Гарь, она ближе. Кевок просто городок посреди Пустоши, а Гарь находится на старой свалке. Надо решить, куда дальше.
– Зачем идти в одно из этих мест, если монахи и там, и там могут найти нас? И потом, они ведь могут разделиться... Значит, опасно и в Кевоке, и в этой Гари. Надо заночевать где‑то еще.
Она посмотрела на меня как на идиота:
– Что ты говоришь? Мы же на северо‑востоке Пустоши! Это днем здесь только панцирники ходят да мутанты вроде того, который на мосту. А ночью и ползуны из холмовейников вылезают, и гиены горбатые появляются, и ежи... Да тут в каждой норе мутафаг сидит! Ночью, без сендера, только вдвоем... Нет, надо туда, где люди.
Я чуть было не спросил, что такое «сендер», но вовремя прикусил язык.
– Ну хорошо, так куда нам лучше повернуть?
Юна задумалась.
– Ну, Кевок больше, более обжитой, там даже радиостанция есть... – Она вскинула голову. – Точно! У них же передатчик, причем мощный. Монахи смогут связаться со своими. Поговорят с каким‑нибудь форпостом, и им пришлют подмогу. А в Серой Гари передатчика нет.
– Значит, от Кевока надо держаться подальше, – решил я, но затем покачал головой. – Хотя нет, если он больше, то нам в нем будет легче спрятаться.
Она возразила:
– С чего ты взял? Что та́м, что та́м... Нас увидят при въезде в город, и если монахи следом войдут, то быстро узнают, где мы. В таких местах незнакомцы всегда на виду.
– Значит, идем в Серую Гарь. – Я зашагал по узкой тропке, ведущей вправо. – Расскажешь о ней по дороге.
Холмы остались позади, мы приближались к роще, на краю которой дорога обрывалась. Возле тропки высился холм, покрытый кривыми наростами, словно большими бородавками. Он состоял из глины и камней, а еще из кусков шифера, железного лома, досок и колотых кирпичей. Проходя мимо, я искоса, чтобы не показывать любопытства, разглядывал его. Девчонка произнесла одно слово: «холмовейник»... Это он и есть, что ли? Если так, то внутри живут те самые ползуны, которые, по ее словам, выбираются только по ночам.
Роща с виду казалась неопасной, но что, если в ней прячется стая гибридов вроде тех, с холма? Решив, что туда лучше не соваться, я зашагал в обход, и Юна Гало поспешила следом.
– Ты была в этих местах раньше? – спросил я.
Она покачала головой:
– Никогда. Просто, когда мы уже собрались ехать в Москву, я заставила Михая все рассказать о поселках, мимо которых будем проезжать. Он был следопытом, здесь много сезонов бродил. Он мне про Гарь и про Кевок рассказал.
– А кто там управляет?
– В Гари? Да никто. Просто люди живут...
– Но почему они именно там поселились?
– Как это почему? Иногда ты задаешь такие странные вопросы, наемник... Потому что в том месте водяная скважина. Воду нашли несколько сезонов назад, и вокруг сразу возник поселок. В Гари живут всякие бродяги, разорившиеся фермеры, старатели. Там у них огороды вокруг, а воду они продают проезжим.
Я остановился, завидев пересекающую наш путь цепочку следов. Непонятно, что за зверь их оставил, но он явно большой и тяжелый. Может, это тварь той же породы, что и та, погнавшаяся за стаей гибридов прошлой ночью, когда я сидел на крыше казармы?
– Странно, – сказала Юна. – Следы вроде как у маниса. Откуда здесь манис, они же на юге только живут? Если он в той роще прячется, может напасть на нас. Идем быстрее.
Я молча зашагал дальше. Манис... Наверное, мне еще долго предстоит слышать незнакомые слова, которыми местные называют всяких необычных тварей.
Солнце успело сползти к горизонту, когда мы обошли рощу. За ней открылась низина, полная всякого хлама. В небо торчал подъемный кран со сломанной стрелой, вокруг лежали цистерны, контейнеры, горы металлолома, битых кирпичей и треснувших строительных плит. В окошке кабины крановщика мелькнул силуэт, и я спросил:
– А они не начнут по нам с ходу палить?
– Нет. Вдруг мы хотим купить у них воду.
– Тогда могут попробовать ограбить, как только войдем.
– Ты что, боишься? – Юна покосилась на меня. – Ты же наемник.
– Дело не в том, боюсь или нет. Надо знать, чего ждать от них.
– Да того же, чего ждать от неудачников из любого другого поселка на Пустоши! Ты бывал в них тыщу раз! Это все трусливые хорьки, они укусят тебя, если ты слабый, и разбегутся с визгом, если показать им силу... У тебя вид что надо, наемник. Оружием обвешан, нож на ремне, морда зверская, комбинезон какой‑то непонятный. Вот и шагай смело – никто тебя не тронет.
Слова ее не очень‑то убедили меня, но я решил пока что не доставать оружия, чтобы не пугать лишний раз «хорьков». Они могут и разбежаться с визгом, как утверждала Юна Гало, а могут наброситься из‑за угла... то есть выстрелить по нам откуда‑нибудь с вершины мусорного холма.
Мы вошли на свалку. Подъемный кран высился над всей округой, теперь я хорошо видел человека, высунувшегося из окна кабинки с ружьем в руках. Он следил за нами, но оружие не поднимал. Одет во что‑то бледно‑рыжее, на голове желтая косынка, стянутая узлом сзади. Когда мы почти миновали кран, дозорный громко свистнул. Спустя несколько секунд донесся ответный свист.
Жара спала, но за день солнце успело разогреть свалку, и над холмами курились испарения. Пахло горелой резиной, гнилью и мазутом.
Впереди показались стоящие вплотную большие картонные коробки с криво прорезанными окошками. Сверху лежала черная от дегтя и машинного масла ветошь – что‑то вроде соломы на крыше сельского дома. У последней коробки боковины не было, рядом на листе жести сидел, сложив ноги по‑турецки, полуголый оборванец. Над всклокоченными волосами его вилась жужжащая стайка мух.
– Просто идем дальше, – сказала Юна Гало. – Не обращай внимания на эти отбросы.
– Вижу, сердце твое полно жалости и сострадания к ближним, – заметил я.
Оборванец смотрел на нас мутными глазами. Когда мы поравнялись с ним, он привстал, простер в нашу сторону руку, будто хотел предупредить о чем‑то, но так ничего и не сказал – плюхнулся обратно на жесть. Я приостановился, но Юна решительно шла дальше. Человек, встав на четвереньки, полез в свой картонный дом.
За штабелем растрескавшихся бетонных плит горел костер, по сторонам его стояли рогатины, на них висела толстая ржавая пружина, прогнувшаяся под весом котла. В нем что‑то булькало – съедобное, судя по запаху, хотя я бы не рискнул снять пробу. Рядом на перевернутых ведрах, на камнях или просто на корточках сидели люди, мало отличавшиеся от первого обитателя Гари, который попался нам на глаза. Женщина с черным от копоти лицом, забравшись на горку битых кирпичей, огромным половником зачерпнула из котла варево и стала нюхать, шумно втягивая ноздрями воздух.
При нашем появлении все повернули головы, а женщина едва не свалилась с кирпичей и выпустила половник, который с хлюпаньем упал в котел. Выругавшись, она спрыгнула на землю и уставилась на нас, уперев руки в бока. На ней был короткий халат и ватные штаны, из‑за пояса торчала обмотанная тряпьем рукоять.
– Эй, вы! – хрипло крикнула женщина, вытащила мясницкий тесак и потрясла им.
– Идем, идем, – поторопила меня Юна. – Не останавливайся и не обращай на них внимания.
– Стойте! – прозвучало сзади, но девушка не обернулась.
Люди пялились нам вслед, пока мы не миновали остов экскаватора, в ковше которого спал человек, и машина не скрыла нас от компании вокруг костра. Дальше был ряд автомобилей без колес, стоящих на столбиках из кирпичей. Между холмами за ними раскинулись огороды. На кривых грядках зеленели кустики и хилые, нездорового вида побеги, подвязанные тряпками и проволокой к торчащим из земли палкам.
За следующим холмом открылась обширная земляная площадка, на краю которой стояла единственная в этом месте постройка, отдаленно напоминающая нормальный дом. Первый этаж – каркас из сваренных труб и решеток вместо стен, а второй дощатый, с квадратами неровно выпиленных окон и балконом. Там на высоком табурете сидел человек в широкополой шляпе, с винтовкой в руках.
Наверное, это место служило в Серой Гари центральной площадью. У дома между машинами с открытыми кузовами прохаживались люди, все в рыжей коже и с банданами на головах. Ближе к нам стояла водяная колонка, окруженная чугунной оградой с калиткой, висящей на одной петле.
Оглядевшись, Юна решительно пошла через площадь, и я сказал:
– Стой.
– Может, договоримся, чтоб нас подвезли...
– Подожди!
Она быстро шла вперед, не оглядываясь.
Сделав несколько шагов, я остановился. Повторил:
– Юна, стой.
Она упорно шагала к гостинице. Человек на балконе выпрямился во весь рост – даже отсюда было видно, что он здоровый, как медведь, – и потряс винтовкой. Она тоже была здоровенной да к тому же с оптическим прицелом, непривычно длинным и широким.
Люди у машин пошли навстречу Юне, еще несколько показались по сторонам площади.
Я достал револьвер, и здоровяк на балконе, вскинув винтовку, выстрелил. Пуля ударила в землю у моих ног.
– Медленно‑медленно положи его! – крикнул он.
– Я из Меха‑Корпа! – звонко прокричала Юна, быстро шагая через площадь. – Хочу нанять вас!
Вот стерва! Пришлось мне положить револьвер. Когда выпрямился, откуда‑то сбоку выпрыгнул босой парень в закатанных до колен штанах из мягкой кожи и расстегнутой рубахе. Волосы на его голове были собраны панковским гребнем, да еще и выкрашены в темно‑красный, почти черный цвет. Из гребня, будто иглы, торчали заточенные куски арматуры и обломки лезвий. На поясе висели цепи с грузилами на концах, в руке была загнутая крюком арматура с заточенным концом. Я сорвал ремень ружья с плеча, а он ударил меня своей железякой, целя в голову – хорошо, что не острым концом. Палец сам собой вдавил спусковой крючок, и пуля улетела куда‑то в сторону. Панк замахнулся вновь, и тогда я врезал ему прикладом по впалому животу.
Сипло выдохнув, он согнулся пополам. Сзади раздался топот. Юна Гало прокричала:
– Я дочь Тимерлана Гало! Кетчеры, я хочу нанять вас! Эй, ты! Ты главарь? Я из Корпорации, слышишь?!
Здоровяк с балкона зычно выкрикнул:
– Не трогать ее! Этого – не убивать, обоих в дом!
Бросив ружье, я выхватил из кобуры самострел. Сразу трое в рыжей коже подскочили ко мне, одного я встретил ударом кулака в лицо, на второго наставил оружие, но третий вмазал арматурным крюком по стволу, и дробь ушла в землю. На меня навалились со всех сторон, я отшвырнул одного противника, коленом наподдал под дых другому, а после меня перетянули железякой по плечам и сделали подсечку.
Топот и крики раздавались со всех сторон. Сбросив с себя кетчера, я вскочил, и рядом вновь появился панк с цепями на поясе. Гребень на голове содрогается, глаза выпучены, лицо совсем безумное. Он рванул цепи, закрепленные на короткой рукояти, но я двумя ударами сбил его с ног.
А потом, получив прикладом по затылку, сам упал сверху.

Глава 7

Меня разоружили, втащили в дом, который Юна назвала гостиницей, и бросили на земляной пол первого этажа.
Когда перед глазами перестали кружиться красные точки и звон в ушах стих, я сел. Вытер рукавом кровь под носом, потрогал ребра, подбородок. Огляделся.
Вечерний свет лился сквозь решетчатые стены, снаружи на мусорном холме маячила фигура часового. Всей мебели на первом этаже – приземистый стол, то есть лист ребристого железа, положенный на столбы из камней, несколько колченогих табуретов да лавка. На столе стояли бутылки, миски и стаканы.
Двое кетчеров, втащившие меня сюда, отошли к лестнице на второй этаж. На поясах висели самострелы, у одного в руках была дубинка, у другого тесак. Раздались шаги, и в комнату ввалился панк. Он гримасничал и часто облизывал губы. Глаза блестели, будто парень ширнулся какой‑то наркотой. При виде меня панк ощерился, снял с ремня свои цепи и стал медленно приближаться, покачивая ими. Оружие напоминало плеткумногохвостку: короткая рукоять, с нее свисают четыре цепочки, на конце каждой грузило – шипастый шарик, ребристый брусок металла, клубок из спаянных крючков, кубик с острыми гранями.
Панк шел, безумно улыбаясь, качая своей цеповой плетью, а я сидел и глядел на него.
В дверной проем за спиной панка втолкнули Юну Гало, следом вошли двое кетчеров. Один после знакомства со мной хромал. На плече другого, несшего керосиновую лампу, висело ружье, которое раньше было у девчонки.
– Эй ты, не трогай его! – крикнула она.
Панк, не обращая на нее внимания, шел ко мне.
– Ты слышал? Не трогай наемника!
– Пасть заткни! – прошипел он, не оборачиваясь.
Я прикинул, что надо будет откатиться вбок, когда панк ударит, схватить его за запястье и рвануть на себя, прикрываясь его телом от выстрелов тех двоих, что стоят у лестницы... Хотя ведь теперь в помещении появились еще двое, они с другой стороны, и шансов у меня нет...
Раздались тяжелые шаги, лестница скрипнула, и по ней спустился здоровяк с балкона.
– Ну, что тут у нас?
Этот парень напоминал атлета из цирка. На две головы выше меня и гораздо шире в плечах, ноги в огромных сапогах с отворотами как колонны. Небритый подбородок выпирает вперед, нос большой и горбатый, а лоб совсем низкий. Сдвинув на затылок широкополую шляпу, он спросил:
– Ты вправду дочь Тимерлана?
Здоровяк держал винтовку с оптическим прицелом, то есть закрепленной на стволе алюминиевой трубкой. Внутри, наверно, пара линз... Неужто такая штука действительно может помочь при стрельбе на дальние расстояния? Хотя ведь положил он пулю аккуратно мне между ступней.
– Он мой отец, – подтвердила Юна. – Знаешь, что будет, если со мной что‑то случится?
– Ну, думаю, из Арзамаса пришлют три сотни сабель и они перебьют здесь всех.
– Правильно!
– Только откуда в Арзамасе узнают про меня и моих парней, если я прямо сейчас пристрелю тебя и скажу закопать в мусоре?
– Местные видели нас. Когда отец пришлет людей, кто‑нибудь расскажет...
Здоровяк сплюнул.
– Да мы перебьем их всех – вот будет потеха охотиться за вонючками по свалке, а?
Кетчеры согласно загомонили в ответ. Главарь поглядел на меня и ухмыльнулся:
– А это, стало быть, сын Тимерлана Гало? Где ему папаша такой комбез раздобыл? Из пластмассы!
– Нет, он просто наемник, – сказала Юна. – Я знакома с ним всего полдня.
– То есть он не нужен тебе?
Она молчала.
– Он не нужен тебе, он не нужен нам... – пророкотал главарь кетчеров. – Он никому не нужен. И он побил Сипа. Скажи, Сип, больно было? Я видел с балкона, как он тебе вмазал...
Панк в ответ что‑то прошептал, злобно пялясь на меня.
– Стало быть, – продолжал здоровяк, – можно пустить этого парнягу в расход без лишних слов.
Он пошел ко мне, на огромных сапогах его тихо забряцали шпоры. Здоровяк пнул меня подошвой в грудь, и я повалился бы на спину, но успел вцепиться в его ногу, вывернул стопу и дернул.
Чтоб не упасть, он ухватился за плечо стоящего рядом Сипа.
– Как ты посмел к Бурносу прикоснуться?! – заорал тот и, подскочив ближе, замахнулся своей цеповой плетью.
Я отклонился, и удар вышел скользящий, хотя шипастый шарик распорол пластик комбеза на плече и глубоко порезал кожу. Сип нырнул вперед, и торчащие из гребня на его голове лезвия оцарапали мне щеку – еще немного, и я остался бы без глаза.
Отпрянув, панк замахнулся опять, но главарь оттолкнул его. Бурнос вроде едва коснулся Сипа, однако тот врезался плечом в решетку так, что с потолка посыпалась труха.
– Бурнос! – прошипел он. – Дай мне...
– Стой на месте, – велел главарь и направил ствол снайперской винтовки мне в грудь.
– Убьешь его – тебе же хуже будет, – сказала Юна Гало.
Бурнос замер, помедлил и вдруг широко улыбнулся:
– Ну, красава, ты знаешь, что сказать в нужный момент! – Не опуская винтовку, он кинул взгляд через плечо. – И чё это значит? С чего мне хуже будет?
– Я встретила его, когда он вышел из пятна, – сказала Юна. – Это было еще в полдень. И он до сих пор не болен, видишь? Он выжил в некрозе. Не заразился. А теперь подумай, как ты сможешь использовать его.
* * *
– Тут за пустырем пятно некрозное есть. – Присев на краю ямы, Бурнос смотрел на меня сквозь решетку. – Там когда‑то Надим Тесак жил. У него в хибаре стволов немерено. Но накрыло хибару его – и всё, и нема Надима! Пару раз видали, как он там ходил, дергался, весь в коросте. Потом пропал... может, в доме у себя лежит, сгнил уже. А стволы до сих пор внутри. Вот ты нам их и принесешь, парняга. – Настроение у главаря кетчеров было, судя по всему, отменное, отчего он стал разговорчивым. – Думаешь, не знаю, о чем щас думаешь? Знаю! Но пятно там небольшое, ты из него никуда не денешься, мы вокруг будем. Заляжем и целиться в тебя станем, ничего не сделаешь. И еще на цепь тебя посадим, на длинную, с ошейником, чтоб чуть что – назад выволочь. Да и монеты у Надима в подполе наверняка заныканы. Некроз к железу не липнет, так что они до сих пор целехоньки, и ты мне их, значит, доставишь. А потом мы тебя еще...
– Оружие у Надима, выходит, целиком железное было? – перебил я. – Интересно, хочу посмотреть.
Он озадаченно спросил:
– Чё?
– Ты говоришь – некроз только железо не трогает. Но хочешь, чтоб я оружие Надима принес. А оружие из чего? Ствол там, затвор... А приклад? А ложе? Они ж деревянные, Бурнос.
Он покрутил головой, почесал выступающий вперед подбородок и заключил:
– Соображаешь, наемник. Ну, вообще, некроз не только железо, он и еще кое‑что, говорят... Стекло там... Не, точно, пропало Надимово оружие! Ладно, не важно, монеты все одно нам доставишь. А потом мы тебя в другие места свезем. Говорят, некроз на Пустошь наступает, пятен все больше. Будешь хорошо работать – буду тебя кормить и почти не бить, сечешь?
Я покачал головой:
– Ты меня не заставишь на себя пахать, Бурнос.
Он засмеялся:
– Заставлю. Ты не знаешь еще, на чё Сип наш способен. Он, понимаешь... – главарь кетчеров доверительно склонился ниже, упершись руками в прутья решетки, – людей мучить оченно любит. Такой от нрав у мальца. Как‑то фермера одного покалечил, кожу с него... Мои уже говорят: «Сип, добей его, чё он орет, спать же мешает», а этот садюга... Три дня фермер орал. И ты орать будешь, тем паче зол он на тебя. Слезами кровавыми умоешься, шкуру он с тебя живьем снимать станет, суставы дробить... Сам умолять меня начнешь, чтоб пустил в пятно, работать позволил и от Сипа защитил. Ну ладно, парняга, до утра тут сиди, а потом решим, чё да как.
Он встал, шагнул прочь, и тогда я сказал:
– А ты ей поверил, да, Бурнос?
Главарь вновь показался над краем ямы.
– Чё? – подозрительно спросил он.
– Девке поверил, что она дочка Тимерлана?
– А почему бы мне ей не поверить?
– Ну ты наивняк, кетчер! – Я насмешливо смотрел на него. – Да ты на нее глянь: шлюха обычная. И вот такая вот – дочь самого́ Тимерлана?
Я понятия не имел, кто такой этот Тимерлан, то есть ясно было, что он главарь Меха‑Корпа, но что это за Меха‑Корп, я не ведал, а раз так, то не знал ничего и про Тимерлана. Но надо было что‑то делать, а других путей, кроме как сбить кетчера с толку, пока что не наблюдалось.
– Одета нормально, – возразил он, – говорит умно́, шлюхи дорожные так не болтают складно. Главное, деньги у нее есть. Откуда у шлюхи деньги? Врешь, наемник.
Я поднял руку, собираясь покрутить пальцем у виска, но сообразил, что для Бурноса этот жест может оказаться бессмысленным – вдруг здесь так никто не делает? – и сплюнул на дно ямы.
– Болтает складно, потому что любовник у нее из этих... Короче, лекарь он был, ученый сильно. Книжки всякие читал, в науках соображал, а она с ним жила. Ты знаешь, что такое «науки», Бурнос? Сам подумай: ну откуда дочка самого́ Тимерлана здесь возьмется? Как она попала на эту свалку вашу? С каким‑то наемником, без охраны, без ничего...
– А ты мне, значит, объяснишь щас? – прищурился он.
– Объясню, – уверенно сказал я. – Уже объяснил: она шлюха обычная. Последний год с одним лекарем богатым жила...
– Чё? – перебил кетчер.
Я быстро повторил про себя только что произнесенные слова. Что не так? Слово «лекарь» ему знакомо, а больше вроде ничего такого...
– Чего это ты щас сказал, наемник? Что это за... этот... гог?
– Год... – Тут я слегка растерялся. У них что, вообще другое исчисление времени?
– Да, вот оно. Чё оно такое?
– Ну... Так в местах, откуда я, время меряют.
– А откуда ты?
– С побережья.
– Откуда? С какого еще по‑бе‑режья? Ты дурман‑травы, часом, не курил сёдня с утра, парняга? Такое несешь... И хочешь, чтоб я тебе верил?
Решив, что единственное спасение для меня сейчас – решительность, я заявил:
– Хочу – не хочу, а главное, что правду говорю. Юна последний... последнее время с богатым лекарем жила. Потом мы с ней сошлись. Я всякими разными делами промышлял... На мутафагов охотился, ну и другими. И мы ее любовника грабанули. Хотели только денежки унести ночью, но так вышло, что убили его. Проснулся старик не вовремя, пришлось мне его пристукнуть. В ту же ночь ушли, сам понимаешь: оставаться после такого нельзя было. В Москву пошли. То есть сначала ехали, потом шли... А когда она вас увидала – решила предать меня. И тебя потом так же предаст. Она та еще стерва, Юна моя. Понял, кетчер?
Несколько мгновений он смотрел на меня, потом развернулся и ушел.

* * *

Солнце село, в яме стало темно, но вскоре наверху зажгли факелы, и отблески огня упали на отвесные земляные стены. Яма эта находилась сразу за большим мусорным холмом позади двухэтажного дома. Я слышал приглушенные голоса кетчеров и обитателей Серой Гари, треск факелов, даже тихий скрип лавок и звон посуды, доносящиеся из дома.
Приподнявшись на цыпочках, я вытянул руки – до накрывающей яму решетки всего ничего, если подпрыгну, ухвачусь за прутья... Но что дальше? Углы решетки приварены к железным столбам, врытым в землю, ее не поднять. Ближе к краю – люк, закрытый на засов с большим висячим замко́м. Отсюда я смогу дотянуться до него, если повисну на одной руке, а вторую просуну между толстыми квадратными прутьями, только толку от этого никакого...
Факел загудел на ветру, в яме стало светлее, и на фоне неба возникла голова с гребнем волос, украшенным лезвиями и заточенными кусками арматуры.
Сип присел на краю ямы с факелом в одной руке и цеповой плетью в другой и стал покачивать ею. Грузила на концах зазвенели, залязгали, ударяя по прутьям.
Я уселся на дне, поджав ноги, привалился спиной к стенке. Сип наблюдал за мной. Глаза, поблескивающие в свете факела красным, напоминали звериные.
Раздались шаги, и на краю ямы появился Бурнос.
– Паскуда! – выдохнул он. – Мутафага тебе в задницу, наемник... Сбрехал мне! Девчонка печать Корпорации показала! И свиток... Я‑то читать не умею, но Манок наш в грамоте соображает! Она из Меха‑Корпа, точно это! И она нам все объяснила... Ты на самоход ее напал, убил охранников, ее саму хотел продать в бордель в Кевоке, да с пути сбился! Ну, паскуда, радуйся, что неохота мне щас в яму лезть... Утром тебя отделаю – в пятно на карачках поползешь, понял?!
Он отскочил и снова появился на краю ямы с большим камнем в руке. Замахнулся. Я нырнул вперед, и камень врезался в землю, едва не задев мою спину.
– Сип, сторожи! – приказал Бурнос. – Вниз не вздумай лезть! Сам видел: наемник махаться горазд. И девка говорит, он двоих ее людей голыми руками положил, третьему башку с самострела разнес. Я знаю, тебе его цепями погладить своими хочется, но чтоб здесь сидел! Ты понял? – Он схватил Сипа за шиворот, притянул к себе и выдохнул в лицо: – Понял, спрашиваю?!
Панк что‑то прошипел в ответ.
– Вот так! – сказал Бурнос, оттолкнул его от себя и ушел.
Стало тихо, только факел гудел на ветру. За день яма успела нагреться на солнце, но теперь земля быстро отдавала тепло – становилось прохладно.
Сип принялся расхаживать вокруг, потом исчез из поля зрения. Я опять сел, размышляя, что делать дальше. Закрыл глаза, но тут словно что‑то подтолкнуло изнутри. Поднял голову – и вскочил, уставившись вверх.
В темном небе одна за другой гасли звезды. Что‑то огромное летело над редкими облаками.
Я подпрыгнул, вцепившись в прутья, подтянулся и приник лицом к решетке, пожирая глазами... что? Ничего подобного я не видел никогда.
Одно ясно: эта штука округлой формы и оченьочень большая. Но из чего она сделана? На железо вроде не похоже. Слишком высоко и слишком темно, невозможно определить. Все же, наверное, какой‑то металл...
Я не мог понять, есть ли на дне объекта выступы и впадины или поверхность гладкая. Не мог разобрать, какого он размера и на какой высоте движется. Я вообще ничего не мог понять! Этот летающий остров полностью выпадал из всей картины окружающего, которая очень медленно, нехотя начала складываться в моей голове. Он будто прилетел сюда откуда‑то совсем из другого места...
И вдруг я понял, что уже видел нечто подобное.
Точно! Когда после начала эксперимента попытался сойти с площадки, пространство расколола трещина, и в трещине этой показался остров наподобие того, что парил сейчас над редкими облаками в тишине ночного неба.
Раздалось едва слышное звяканье, и я скосил глаза вправо. Сип крался к яме, занеся руку с плетью, цепи покачивались, грузила слабо постукивали одно о другое.
Я висел в том же положении, не поворачивая головы. Ступая медленно и осторожно, он подошел еще ближе и с размаху ударил.
В последний миг я сунул правую руку между прутьями, удерживая вес тела левой. Грузила лязгнули по железу в том месте, где только что были мои пальцы, а я вцепился в одну цепь и что было сил дернул.
Висел я почти на середине решетки – чтобы ударить, Сипу пришлось встать на самом краю и наклониться вперед. Запястье его было продето в темляк на рукоятке плети, и после моего рывка кетчер, потеряв равновесие, плашмя упал на прутья. Он зашипел и попытался встать, проваливаясь коленями и локтями между прутьями. Я перехлестнул цепь через его шею, сжимая ее правой рукой, левой схватился за грузило и повис, вдавливая голову кетчера в решетку.
Он шипел и плевался мне в лицо. Я качался под ним, кровь из пробитой шипами ладони бежала по предплечью. Если бы Сип лежал на спине, цепь задушила бы его, а так она лишь стиснула шейные позвонки, не позволяя ему подняться.
Упершись в прутья одной рукой, он потянулся к ремню, на котором висел нож. Я глубоко вдохнул и согнулся, рывком подняв ноги к прутьям.
Пластиковыми подошвами мокасин уперся в лицо кетчера. Он дернулся и наконец сумел вытащить нож. Повиснув вниз головой, я давил, медленно распрямляя ноги. Сип хрипел, его шея выгибалась все сильнее. Он попытался ударить, но из‑за прутьев толком не смог этого сделать, клинок лишь надрезал пластик штанины.
Левая рука горела огнем, кровь стекала под рукав комбеза, к плечу. Зажмурившись, я с глухим рычанием распрямил ноги.
В шее Сипа хрустнуло, голова откинулась, едва не касаясь затылком спины между лопатками, и нож выскользнул из руки.
Опустив ноги, я свалился на дно ямы. Левая рука пульсировала болью, шипы оставили на ладони несколько рваных ран. Из таких кровь будет течь и течь, надо обязательно перетянуть запястье, но пластик для этого не годится, нужна какая‑то ткань.
Перед глазами все плыло. Сип лежал на решетке, голова и руки свесились между прутьями. Я подобрал нож, сунул его в зубы, подпрыгнул и повис на правой руке. Вцепившись в прут пальцами левой, но стараясь не налегать на него ладонью, подтянулся и стал шарить по одежде панка.
Ключ нашелся в кармане штанов. Раскачивая ногами и перехватывая прутья, я добрался до люка, некоторое время тыкал ключом в железо, потом попал в скважину, отомкнул замок, откинул люк и вылез наружу.
А после этого потерял сознание – слишком много сил и крови ушло, слишком большое напряжение понадобилось.
* * *
Когда я очнулся на краю ямы, нож лежал рядом, а кровь из ладони все еще текла. Кажется, я вырубился ненадолго, прошло не больше пары минут. Я взял нож, преодолевая слабость, дополз по решетке до мертвого панка и срезал рукав с его рубахи. Заметил пристегнутую к поясу флягу, снял ее, открыл, понюхал – и полил содержимым ладонь.
Запекло так, что я едва не взвыл. Когда розовая жижа на ладони перестала пузыриться, перетянул кисть рукавом и сделал несколько глотков из фляги.
Самогон более‑менее привел меня в чувство. Я обыскал труп, но ничего, кроме ножа, цеповой плети и фляжки Сип с собой не носил.
Тогда я сполз с решетки, встал на краю ямы и огляделся.
Неподалеку горел воткнутый в землю факел. Вокруг были мусорные холмы, над вершиной одного виднелась крыша двухэтажного дома, с той стороны доносились приглушенные голоса и лился тусклый свет. Я мог бы пойти туда, как‑то пробраться внутрь, разделаться с часовыми и попытаться угнать одну из бандитских тачек. С виду они совсем простые, наверняка управление такое же: механическая коробка, три педали да рукоять передач. Но кетчеры услышат шум мотора, помчатся следом, а я не смогу долго петлять по ночному лабиринту – врежусь в склон холма или влечу в какую‑нибудь яму, тем все и закончится.
Нет, надо уходить пешком, тихо, и надеяться на то, что Бурносу не скоро придет в голову отправить когото на смену Сипу или наведаться к яме с пленником самому.
А еще на то, что меня не сожрут ночные мутафаги, ползуны или горбатые гиены, о которых говорила Юна Гало.
Вспомнив о ней, я сплюнул. Чертова девчонка! Ведь всегда знал, что женщинам доверять нельзя, у них иначе устроены мозги, они могут выкинуть такой фокус, который нормальному мужику и в голову не придет...
Хотя в этом предательстве не было ничего необычного. Девчонка просто использовала обстоятельства в своих интересах. Кетчеры сразу бы схватили нас обоих, а так Юна стала кричать, что она из Меха‑Корпа, и бандиты взялись лишь за меня. Юне это даже на руку: несколько человек защитят ее лучше, чем какой‑то подозрительный наемник. Хотя бандиты тоже не лучший выход – когда они вместе покинут свалку, Бурнос в любой момент может решить, что легче дать девчонке по голове, забрать все монеты, а ее саму закопать и уехать подальше из этих мест. Но если она посулила главарю кетчеров больше монет, чем у нее есть при себе, то жадность может удержать его от этого шага...
С такими мыслями я вновь залез на решетку, подтянул Сипа к люку, стащил с него рубаху и сбросил тело вниз, а после, закрыв люк, запер замок. Если даже ктото подойдет к яме, он может решить, что человек внизу – спящий пленник, а Сип куда‑то отошел... Надолго это никого не обманет, но еще немного времени я выиграю.
Рука ныла, пальцами я двигал с трудом. Хорошо хоть кровь уже не идет. Обвязав рубаху вокруг поясницы, я сунул за нее плеть, хлебнул из фляги и быстро пошел прочь от двухэтажного дома, банды кетчеров и Юны Гало.

* * *

Длинный извилистый холм отделял свалку от большого пустыря. Я притаился на вершине, разглядывая происходящее внизу. Там сновали светящиеся создания, похожие на толстых червей этак с метр длиной. Кажется, у них были ножки. Твари двигались вокруг большого черного пятна, некоторые исчезали в нем, другие выползали наружу, возникая на его неровных границах...
Наверное, это холмовейник. А светящиеся существа вокруг – ползуны. Сталкиваться с ними совсем не хотелось: даже на таком расстоянии, даже в темноте, лишь слабо разбавленной светом луны, они казались мерзкими и опасными.
Последнее вскоре подтвердилось: справа донеслись подвывание, хрип, я перевел туда взгляд – большой отряд ползунов тащил к холмовейнику кого‑то живого. С первого взгляда я принял его за человека, но потом стало ясно, что это мутант вроде того, который валялся на мосту. Ползуны волокли его, окружив плотным светящимся кольцом. Не знаю, чем они удерживали тварь – вроде у них не было рук или лап, но мутант дергался и хрипел, а убежать не мог.
Он взвыл, когда ползуны подволокли его к холмовейнику. Твари исчезли, втянувшись внутрь через невидимую в темноте прореху. В последний раз донесся придушенный стон их жертвы, и все смолкло.
Я попятился, сползая со склона. Оставаться здесь было нельзя – кетчеры близко, – но идти мимо холмовейника слишком опасно, надо обогнуть его по широкой дуге. Что мне сейчас нужно? Оказаться как можно дальше от Серой Гари. Выжить в этом незнакомом и явно опасном мире. Попытаться понять, что здесь к чему – и найти выход отсюда.
Ощущение нереальности происходящего все еще не оставляло меня, иногда накатывало чувство, будто все это лишь большая виртуальная локация. Хотя рука ныла очень натурально, меня даже подташнивало от боли. Потрогал лоб – горячий. Очень реалистично для виртуала. Сейчас бы перевязать ладонь чистым бинтом, залив предварительно перекисью, выпить двести граммов перцовки, лечь под теплое одеяло и проспать до утра...
Над обиталищем ползунов мерцал блеклый свет. Решив, что они остались достаточно далеко в стороне, я перебрался через мусорный холм и побежал по пустырю, стараясь не наступать на битый кирпич, огибая торчащие из земли железяки. Иногда под ногами хлюпала грязь, потом стали попадаться автомобильные покрышки и остовы машин.
На краю пустыря я остановился, услышав шорох впереди.
Там росла небольшая роща, и между деревьями ктото стоял. Я остановился, сжимая нож. Луна как раз вышла из‑за облака, и свет ее блеснул на чешуйчатой спине.
Это был ящер размером с новорожденного теленка, с толстым хвостом и плоской башкой на длинной шее. Нагнувшись к земле, он громко чавкал, пожирая чтото, лежащее между деревьями.
Не подобная ли тварь бросилась за стаей гибридов у казармы? А следы, которые мы видели позже возле рощи?.. Как же тогда сказала Юна Гало... Да – манис. Может, эти манисы предпочитают жить в местах, где растут деревья, в таких вот рощицах? Интересно, чем они питаются?
Пока что он не видел меня. Надо обогнуть рощу и идти дальше, чтобы к утру оставить как можно большее расстояние между собой и свалкой.
Шагнув в сторону, я наступил на сухую ветку. Она треснула, и манис поднял голову.
Инструктор в Казахстане рассказывал нам, что у ящеров и подобных им существ иначе устроены мышцы, поэтому они способны на мгновенный всплеск энергии, очень быстрый рывок – это и произошло сейчас. Он понесся на меня, будто снаряд из пушки. Я вырвал плеть из‑под завязанной на пояснице рубахи Сипа и ударил что было сил в тот миг, когда манис был уже прямо передо мной. В свете луны мелькнули раскрытая пасть с раздвоенным языком, кривые короткие ноги, бешено топчущие землю, – и все четыре грузила врезались ящеру в голову.
Пронзительно шипя, ослепленный ударом манис сшиб меня с ног. Плеть вырвало из руки, нога твари гулко стукнула в землю возле моего уха, лицо засыпало землей, и он умчался прочь. Отплевываясь, я перевернулся и встал на четвереньки. Ящер несся к свалке, извивался длинный хвост, лязгали цепи – грузила все еще сидели в его башке.
От боли в руке я едва понимал, что происходит. Встал и побрел к роще, держась за грудь, в которую ящер врезался плоской башкой. Сердце бешено колотилось, ныли ребра, ночной мир качался и плыл вокруг. Вспомнив, что оставил позади нож, я вернулся, подобрал его, едва не упав при этом, и опять побрел к роще.
Когда сзади донесся приглушенный гул, я оглянулся. Далеко‑далеко над мусорными холмами свалки мерцал свет. Яркий луч взметнулся к небу, мигнул и погас. Донесся приглушенный взрыв, потом выстрелы. Некоторое время я пытался понять – это одиночные звучат так часто или там стреляют из автомата?.. Нет, слишком длинная очередь, получается, работает пулемет... У кетчеров такого оружия вроде не было. Может, это монахи? Напали на Серую Гарь, а бандиты отбиваются?
Если так – хорошо. Теперь им будет не до меня, ни тем, ни другим, даже если монахи каким‑то образом узнали про наемника, который помог Юне Гало на дороге.
Вскоре я остановился под деревом с раздвоенным толстым стволом. Оно напоминало дуб, хотя ветви его были закручены спиралями. Тоже, наверное, мутант. Дерево‑мутант. Все в этом мире не такое, как надо. Куда я, в конце концов, попал, мутафага вам всем в задницу?!
Покряхтывая от боли в ладони, я полез на дерево. Первая развилка находилась слишком близко к земле, но выше один из стволов снова раздваивался. Грудь уже почти не болела, но дрожали руки, я плохо видел – глаза застилала пелена. Только бы долезть и успеть привязаться...
Я успел, но едва‑едва. Усевшись в пологой развилке между стволами, вонзил в дерево нож, стащил с поясницы рубаху Сипа, обернул вокруг ствола и стянул узлом на своем боку. Завязал второй узел, третий. Хотел вытащить нож и воткнуть повыше, чтобы не порезаться, когда окончательно вырублюсь, но не смог. Откинулся назад, привалившись плечом к стволу, – и после этого потерял сознание.

Глава 8

Рокотал двигатель. Совсем рядом бахнул выстрел. За ним второй.
Я понял, что сижу, наклонившись вперед и едва не выскальзывая из развилки, и от падения меня удерживает лишь натянувшаяся рубаха. Голова склонилась на грудь, руки свисали между колен. Левая по‑прежнему болела. Было прохладно. Едва рассвело – серенький, какой‑то жиденький свет проникал под веки.
Внизу гудел мотор, что‑то часто стучало по основанию дуба. Я не шевелился, соображая: нож воткнут в ствол слева, значит, правой рукой я могу легко вырвать его и с ходу прыгнуть на того, кто стрелял... Нет, не могу, ведь я привязан. И привязан надежно – сам же вчера постарался. И выскользнуть из‑под рубахи тоже не выйдет... Тогда так: выдерну из ствола нож, полосну по узлам и потом уж прыгну...
Прозвучал голос Юны Гало:
– Я видела, ты моргал. Хватит притворяться, Разин. Да сдохнешь ты или нет?!
Я поднял голову. Под дубом на боку лежал манис, с морды его свешивался обрывок цепи – шипастое грузило все еще сидело в глазнице, брюхо было разворочено пулями. Он бил хвостом по дереву и дергал кривыми ногами. Из разинутой пасти торчали кривые клыки очень внушительного размера.
Рядом стояла Юна Гало с хаудой в руках. Так называл короткие двуствольные обрезы англичанин‑инструктор в нашем лагере на Тургайском плато. В стороне между деревьями виднелась приземистая машина с открытым кузовом и большими черными колесами.
Девушка подняла ко мне осунувшееся лицо.
– Манис хотел тебя сожрать. Не понимаю, откуда он здесь взялся? Я живых манисов видела только в Арзамасе, в загоне у наших охотников. Они же далеко на юге живут, в Донной пустыне, сюда раньше не забредали. Опасные твари. Слышишь, Разин? Он встал передними лапами на дерево и тянул шею. Схватил бы тебя клыками за ступни... Видишь, какие у него клыки?
– Вижу, – сказал я и стал развязывать рубаху.
Юна выглядела плохо – волосы растрепались, под глазами круги. На щеке царапина, правый рукав рубахи наполовину оторван. Взявшись за нож, я перевел взгляд на машину – на сиденье лежала брезентовая куртка, рядом винтовка с алюминиевой трубкой оптического прицела.
– Монахи? – спросил я, выдергивая нож.
Юна кивнула. Манис ударил хвостом в последний раз и затих.
– Посреди ночи напали, – пояснила девушка. – Бурнос этот, идиот полный, когда увидел, что Сип мертв, а ты пропал... Сип его брат вроде. Был. Бурнос решил тебя ночью искать. Я говорила: утра надо ждать, и вообще, зачем тебе этот наемник, но он... Мы сели в машины, и только выехали, как напали монахи. Их немного было – наверное, разделились, половина в Кевок поехала, половина в Гарь. Поэтому они сначала выжидали в темноте – не знали, сколько людей у Бурноса. А как мы поехали, начали стрелять. Бурноса первого и пристрелили, потом других... Я едва ноги унесла. У Бурноса весь пояс гранатами был обвешан, я стала их кидать во все стороны, потом его наружу выпихнула, за руль перепрыгнула и рванула оттуда. Чудом вырвалась, только потому что темно было.
Я бросил нож на землю и сам полез вниз. Юна Гало, помолчав, заговорила опять:
– Разин, прости меня. Я не хотела тебя предавать. Просто моя миссия... дело мое, с которым я еду, очень важное. От этого много жизней зависит. Тысячи, понимаешь? Но все равно я поступила неправильно. Это... это было недостойно дочери Тимерлана Гало. Я прошу твоего прощения и...
Спрыгнув, я шагнул к ней, схватил за шиворот, дернув так, что она привстала на цыпочки, и занес кулак. Юна Гало закрыла глаза – не взвизгнула, не попыталась отстраниться или вцепиться в мою руку, просто зажмурилась, ожидая удара. Я впервые увидел ее лицо вблизи, впервые по‑настоящему рассмотрел его: узкий подбородок с родинкой, тонкие губы, едва заметный шрам у виска. Смуглая, черные брови... Отец ее, Тимерлан этот, казах, что ли? Тут явно не обошлось без восточной крови.
Она стояла неподвижно. Я был все еще зол на нее, очень зол. Но рука опустилась сама. Забрав у девчонки хауду, я поднял нож с земли и пошел к машине.
Тачка казалась совсем простым механизмом: сваренный из труб каркас, движок, колеса, бак под жестяным колпаком да примитивное управление. Вместо лобового стекла – наклонная рама, в ней натянута пленка, покрытая чем‑то блестящим вроде прозрачного лака. Два сиденья, сразу за ними багажник с железными скобами, к которым ремнями прикручена большая котомка. Над массивным бампером канистра в сваренной из арматурных прутьев корзине.
Я отстегнул ремни и открыл котомку. Внутри лежали всякие припасы – вяленое мясо, хлеб, завернутые в тряпицу яблоки, пара фляжек. В одной оказалась вода, и я напился.
Подошедшая Юна присела на капот.
– Далеко этот сендер не уедет, – сказала она устало. – Горючего – всего ничего, даже до люберецких кормильцев не дотянем. А канистра пустая.
– Не дотянем? – повторил я.
– Ты поедешь со мной?
Я покачал головой.
– Бурнос забрал у меня все деньги, – произнесла девушка, помолчав. – Сказал: за охрану. Но тебе заплатят все, что я обещала. Я клянусь, Разин! Клянусь... жизнью моего отца.
– А почему не матери? – спросил я, вытаскивая из котомки мешочек с какими‑то склянками.
– У меня нет матери. Вернее, я ее никогда не знала. Послушай, Разин! – Она вскочила и порывисто шагнула ко мне. – Некроз наступает на Арзамас. Через дватри дня город погибнет. Я должна попасть в Москву как можно быстрее. В Балашихе меня ждут, помоги мне добраться хотя бы туда, я прошу тебя!
Подойдя ближе, она положила ладонь мне на плечо, снизу вверх заглядывая в глаза, но я отвернулся. Стал доставать склянки из мешочка, открывать, нюхать и ставить на багажник.
– Почему? – спросила Юна.
Я пожал плечами:
– Теперь я не могу тебе доверять. То есть я и раньше не доверял, но сейчас... получается, от тебя можно ожидать вообще всего что угодно. Любого поступка. Отвернусь, а тебе что‑то стукнет в голову, и ты засадишь мне пулю в затылок. Короче, иди куда тебе надо. Вернее, езжай. Я возьму часть припасов, обрез и патроны к нему. Тебе оставлю винтовку и...
– Да что ты их нюхаешь? – перебила она и забрала у меня очередную склянку. – Ты что, не знаешь, что это такое? А ну развяжи руку... Так... Чем это ты проколол? Ладно, не важно.
Юна открыла пузатую баночку, намазала оставленные на моей ладони шипами раны густой пахучей мазью, потом обмотала мне кисть чистой тряпкой. Складывая склянки обратно в мешочек, сказала:
– Я не доеду без тебя. До кормильцев, может, доберусь, но там...
– Ты говорила, тебя ждут в Балашихе.
– Да, но мне еще надо попасть туда! А теперь у меня даже нет денег, чтобы нанять кого‑нибудь для охраны.
– Я не знаю этих мест. Никогда не бывал здесь. Поэтому ничем тебе не помогу.
– Это не важно! Ты умеешь драться. Драться и стрелять, мне это нужно.
Наверное, я и вправду был нужен ей. Но я совсем не был уверен в том, что раскаяние девчонки и те слова, которые она сказала перед тем, как я чуть было не ударил ее, искренни. Юна могла опять все рассчитать, как тогда, при виде кетчеров, и просто пыталась манипулировать мною.
Поэтому я покачал головой, забросил полупустую котомку на плечо и стал прилаживать ремень хауды так, чтобы она не болталась слишком низко на боку, но и не висела чересчур высоко под мышкой.
Юна Гало опустила голову, закусив губу. Кажется, в глазах ее были слезы, но я не приглядывался.
Я смотрел совсем на другое.
Она стояла боком ко мне. Правый рукав почти оторвался, воротник над плечом тоже, и в прорехе под шеей виднелась смуглая кожа.
А на коже татуировка.
Рисунок.
Человек внутри шестерни.
Точно такой же был на перстне доктора Губерта.

Глава 9

Тачка оказалась тяжела на разгон и плохо слушалась руля, двигатель тарахтел и часто кашлял, плюясь гарью из выхлопной трубы. Зато, хотя она выглядела приземистой, клиренс из‑за больших колес получался высоким, да и сами колеса – будь здоров, так что проходимость у нее была приличная.
Покинув рощу, мы проехали глубокую лужу и перевалили через холм, а дальше потянулся пустырь с силуэтами зданий на горизонте.
Сидя за рулем, я размышлял над происходящим. Старые подозрения проснулись во мне. Что, если это виртуал, а человек в шестерне – знак, который подает мне Губерт, что‑то вроде внутреннего пароля, который он упоминал? Вдруг по какой‑то причине они потеряли возможность управлять своим виртуальным детищем и отправили меня сюда... ну как агента, чтобы я разобрался с проблемой? После подключения я должен был пройти инструктаж, но из‑за системного сбоя меня сразу выбросило в эту локацию, и девушка с татуировкой – вроде программы‑проводника, которую Губерт быстро инсталлировал в помощь мне?
Юна спала на соседнем сиденье с винтовкой Бурноса на коленях. Объехав торчащий из земли огрызок бетонной плиты с клубком ржавой арматуры на торце, я поморщился. Бред! Драка с Сипом, рана, боль в руке, манис, врезавшийся башкой мне в грудь... все слишком реально. Ни в какой виртуальной локации невозможно такое.
Хотя если поток сигналов идет прямо в мозг через какие‑то нейрошунты, то всё, включая и боль, должно быть для меня абсолютно реальным. В том‑то и дело: если это прямое подключение к зрительному, слуховому, обонятельному и прочим центрам, у меня нет возможности отличить, реальность вокруг или нет. Потому что в мозг поступают такие же сигналы, как если бы я видел обычные вещи в физическом мире, ощущал их, слышал звуки и чувствовал запахи. Ведь все это точно так же создает сигналы в мозгу. Я помню, как мы тренировались на летных симуляторах – без всякого «прямого подключения» возникала очень плотная иллюзия, все внутри екало и обрывалось, если машина падала, а от перегрузки сердце начинало громко стучать, разгоняя кровь... И этих эффектов в нашем лагере добивались лишь с помощью телешлема и сенсорного костюма не самой последней модели, что уж говорить о более сложных технологиях...
Я окинул взглядом пустырь. Какая‑то Матрица, сто мутафагов вам в зад!
Одно я теперь понимал хорошо: мне ни за что нельзя упускать из вида Юну Гало. Что бы там ни было, она – мой ключ к дверце, за которой спрятана разгадка происходящего. У меня было четкое, ясное ощущение: если мы почему‑либо расстанемся, если я потеряю ее, то никогда ни в чем не разберусь. Буду бродить между свалками и пустырями, населенными кетчерами и бродягами, всяким зверьем, мутафагами, ящерами, пока в один прекрасный день кто‑то не подстрелит меня или не отгрызет мне башку.
Не отводя взгляда от пустыря впереди, я нащупал фляжку между сиденьями, зубами сорвал колпачок, выплюнул его и сделал несколько глотков самогона.
– Рука еще болит? – сонно спросила Юна. – Сильно?
Я снова отхлебнул. Самогон был крепкий – в голове зашумело. Наплевать, тут нет гаишников и камер слежения.
– Возьми, – сказал я, не поворачивая головы.
Юна взяла у меня фляжку, сделала маленький глоток, нашла колпачок под ногами, завинтила ее и положила обратно. И снова откинулась на спинку сиденья, устало закрыв глаза.
Я с подозрением покосился на девушку. Что, если она все знает? Знает тайну этой реальности, причину моего появления здесь, знает, кто я на самом деле такой...
Нет, это уже паранойя. Но откуда тогда у нее наколка с рисунком?
Утром, заметив его, я едва сдержался, чтобы не схватить Юну Гало за плечи и не вытрясти из нее правду. Удержала меня одна мысль: если это какой‑то заговор, то она просто соврет мне, а возможности проверить ее слова у меня нет. Действовать следовало осторожно, и лишь позже, согласившись охранять ее дальше и уже садясь в машину, я невзначай спросил про наколку. Девушка удивилась, потерла кожу у основания шеи и сказала, что татуировка у нее с детства. А потом нахмурилась и добавила:
– Странно, теперь, когда ты спросил, я подумала... Ведь я несколько раз пыталась узнать у отца, откуда она взялась и что значит этот рисунок, но он всегда переводил разговор на другое.
Тимерлан. Тимерлан Гало, глава Меха‑Корпа, то есть Механической Корпорации. Их база в Арзамасе, а мы сейчас между Арзамасом и Москвой. Мысленно представив себе географическую карту, я вспомнил, что гдето в этом районе находятся Владимир, Муром, Рязань... И Ока? Ведь к юго‑востоку от Москвы протекает Ока. Или мы ближе к столице?
Или Ока пересохла?
Возможно, то русло с железнодорожным мостом – все, что осталось от Оки?
Я вел машину дальше через болотистые пустыри, объезжая рощи и остатки строений. Может, мне соврать Юне Гало, что после некроза я ничего не помню? Не помню даже, как забрел на тот холм? Чтобы она рассказала мне все про этот мир...
Нет, пока что я не настолько доверял ей. Мне казалось, что сегодня она не врала и была искренней, когда просила прощения, но если девчонка поймет, как мало я понимаю в происходящем, то сможет крутить мною как захочет.
Иногда машина ехала по твердой земле, иногда под колесами хлюпала грязь или булькала мутная вода в лужах. Я повернул, оставляя слева большой холмовейник, который высился на крыше здания, ушедшего в землю до самых окон, и тогда Юна сказала:
– Я расскажу тебе, что происходит.
– Давно пора, – проворчал я.
Не обращая внимания на мой тон, она продолжала:
– Чтобы доверять мне, ты должен понимать, во что ввязался. Я еду в Храм, чтобы...
– Храм? – перебил я. Как и огромное тело, летевшее в небе прошлой ночью, это слово – а вернее, то, что под ним обычно подразумевают, – выпадало из общей картины бесконечных пустырей, свалок, грязных оборванцев и бандитов на примитивных тачках. Хотя ведь преследовали фургон Юны Гало какие‑то монахи...
– Ну да. – Она взглянула на меня. – Почему ты удивился? Храм Ордена Чистоты.
Чтобы как‑то загладить оплошность, я спросил:
– Какие дела могут быть у Меха‑Корпа с Орденом?
И, как выяснилось, угадал. Юна кивнула:
– Да, наверное, это непонятно. Орден не любит нас. Но мы обещали поддержать их в борьбе с мутантами, если они согласятся помочь. Некроз окружил Арзамас, в городе заперто множество людей. Мы связались с небоходами, но пока они пришлют свои дирижабли...
Небоходы, дирижабли? Интересно, а самолеты у них есть? Надо было как‑то поддержать разговор, и я сказал:
– У дирижаблей небольшая скорость.
– К тому же их просто не хватит, чтобы вывезти всех! – подхватила она. – И потом, в Арзамасе все наши лаборатории, мастерские, если некроз накроет его, Меха‑Корпу конец. А Владыка дал понять, что знает, как остановить некроз. Поэтому я и еду...
– Я не понимаю двух вещей, – опять перебил я.
– Ты можешь задавать любые вопросы, Разин. Я не буду ничего скрывать.
Впереди заблестели воды озерца, затянутые радужной пленкой, через него вел широкий мосток. Направив к нему машину, я спросил:
– Почему на переговоры послали тебя? Ты...
– Я дочь Тимерлана Гало, главы Меха‑Корпа!
– Но ты еще совсем молодая.
Она снова удивленно взглянула на меня. И заговорила сухо:
– Меня обучали этому с детства. Готовили к роли переговорщика. Четыре сезона назад я заключила свой первый договор с харьковскими Цехами на поставку нарезных карабинов. Теперь на всех переговорах МехаКорп представляю я. Так кому еще ехать в Москву?
– Твоему отцу. Ведь решается вопрос жизни и смерти всей Корпорации...
– Но мой отец – не переговорщик! Разин, у вас на юге как‑то странно ведутся дела... Отец в Арзамасе, сейчас там слишком много всего происходит, чтобы он мог покинуть город, и к тому же он... – Юна замолчала.
Не дождавшись продолжения, я сказал:
– Ну хорошо, второй вопрос: почему за тобой гнались монахи? Если ты едешь договариваться с их Владыкой...
Я смолк, поняв, какую ошибку, возможно, допустил. Что, если этот Храм никак не связан с монахами? Может, в нем сидят какие‑нибудь жрецы, а монахами тут называют особую банду...
– Я тоже не понимаю этого! – воскликнула Юна с горячностью, и я мысленно перевел дух. Девушка добавила уже спокойнее: – Они напали на нас, как только мы вылетели из Арзамаса. У нас с визитом был переговорщик от небоходов. На своем дирижабле он должен был довезти меня до Балашихи, где будет ждать Лука Стидич, посланник Владыки, а сам собирался лететь дальше в Минск и рассказать другим небоходам, что происходит в Арзамасе. Но как только дирижабль перелетел через полосу некроза, по нему открыли огонь с земли. Мы летели невысоко, дирижабль упал, появились монахи, началась стрельба. Большинство из тех, кто летел со мной, были убиты. И команда дирижабля тоже. Мы забрали самоход у какого‑то торговца, который проезжал мимо. Вернее, Михай хотел просто забрать, но я заплатила... На самоходе поехали дальше, а оставшиеся в живых монахи погнались за нами. Два мотоцикла вырвались вперед, почти догнали. Тут появился ты. Наверное, остальные монахи на самоходах и сейчас едут сзади. Кетчеров на свалке было слишком мало, чтобы справиться с ними... – Замолчав, она вдруг повернулась и стала смотреть назад.
Машина съехала с мостка, и я покосился на девушку. Встав коленями на сиденье, она упиралась локтями в спинку. Иногда Юна Гало казалась зрелой и серьезной, опытной, привыкшей решать важные вопросы, а иногда взрослость будто слетала с нее... Вот как сейчас, например.
– Что там? – спросил я, кинув взгляд через плечо. Ничего интересного позади не было.
– Я вдруг подумала, что те монахи из Киева, – пробормотала она.
Не зная, что сказать на это, я молчал.
– Ведь они с москвичами... Мне говорили, что в последнее время, после того как в киевском Храме сменился Владыка, у них испортились отношения. Киевские немного другой знак носят на груди, он у них посеребрённый, а в Москве – медный. Ведь ты видел, да? Значит, это не те, к кому я еду... Но зачем киевлянам охотиться за нами?
Я спросил:
– Что конкретно Меха‑Корп обещал Владыке в обмен на помощь против некроза?
– Московский Храм хочет выбить мутантов с севера Пустоши, а для этого его сил недостаточно. Монахи обратились за помощью к топливным королям, но кланы отказали... Они возьмутся за мутантов, только если те подойдут совсем близко к их скважинам и нефтяным полям. А Меха‑Корп согласен помочь.
– Ты говорила, Орден с вами не очень‑то дружен.
– Конечно, как и топливные кланы. Потому что в наших лабораториях делают такое... Мы единственные, кто пытается развить древнюю науку, которую до Погибели называли электроникой. Может, ты не знаешь этого, Разин, – перед Погибелью люди получали энергию не из нефти или угля, а от солнца и других источников. И топливные кланы боятся, что мы сможем возродить это ремесло. Тогда нефть упадет в цене или их скважины станут вообще не нужны. Ведь сейчас они заправляют на всей Пустоши, а так... Ну а Храм всегда выступал против техники, против наших изобретений, против всего нового. Там уверены, что именно из‑за этого и наступила Погибель и теперь мутанты, порождения Нечистого, угрожают всем. Но если наша техника может помочь монахам уничтожить мутантов, они согласны поступиться принципами. Потому на переговоры пошли и они, и мы.
Погибель? Она произносила слово так, будто оно означало нечто очень важное. Я нахмурился, пытаясь сложить из того, что узнал, общую картину. Значит, помимо банд кетчеров, здесь есть как минимум четыре серьезные силы: Орден Чистоты, небоходы, топливные кланы и Меха‑Корп. И все они недолюбливают друг друга. Механическая Корпорация пытается развивать электронику и технику, Орден отвечает за идеологию и пытается уничтожить мутантов. Небоходы – либо перевозчики, либо... В общем, авиация всегда была одной из решающих ударных сил в бою. Ну а топливные короли добывают нефть, перерабатывают ее в горючее, которым торгуют по всей Пустоши, и, судя по всему, не позволяют заниматься этим другим. Да, и еще Орден разделен на два Храма, московский и киевский, отношения между которыми тоже не ахти. Плюс есть еще какие‑то харьковские Цеха, занимающиеся оружием... Политика! Знакомое дело, в моем мире было не лучше. Кажется, я попал в самый центр какой‑то большой политической игры.
Непривычно только то, что решать такой важный вопрос послали молодую девушку, пусть даже она дочка очень важной персоны...
Голова гудела от всех этих сведений, и я задал последний вопрос:
– Так что такое есть у Храма, что может помочь вам справиться с некрозом?
Юна покачала головой:
– Я не знаю. Владыка Гест сообщит на переговорах, или Лука Стидич расскажет мне раньше, по дороге в Москву. Разин, ты проверял бак? Кажется, горючего было совсем мало. Нам надо туда, – она показала левее развалин, которые все четче проступали на горизонте.
– Что там? – спросил я.
– Разлом, что же там еще может быть? Перед ним нефтяная скважина Южного братства, рядом поселок и топливохранилище. Оттуда вдоль Ленинского тракта к Москве идет их трубопровод. В хранилище сможем заправиться и ехать дальше в Балашиху. Только у меня совсем не осталось денег.
* * *
Двигатель кашлял и бурчал, словно сердился, что его не кормят. Мы ехали не останавливаясь, на ходу поели, потом Юна предложила сменить меня за рулем, но я отказался. Рука ныла, хотя и не очень сильно – мазь из склянки хорошо заживляла, – но пальцы еще слушались плохо.
Солнце только начало клониться к горизонту, когда машина выкатилась на сильно поврежденную асфальтовую дорогу. В паре километров впереди виднелось что‑то темно‑серое, некоторое время я не мог понять, что это там такое, потом вспомнил слова Юны про скважину и топливохранилище... Значит, впереди нефтяное поле?
– Только бы дотянуть, – сказала она. – Может, както договоримся насчет горючего.
– Кому принадлежит этот поселок?
– Я же говорила, Южному братству. И скважина, и перерабатывающий завод.
– Богатый клан? – поинтересовался я.
И снова она взглянула на меня удивленно:
– Ну конечно. Он самый большой из топливных... Как ты можешь не знать этого?
– Не забывай, я с берега... с границы Донной пустыни. На севере Пустоши никогда не бывал и плохо понимаю, что у вас здесь к чему.
– Но про топливных королей знают все! А Южное братство торгует по всей Пустоши, даже на Крыме. Разин, чем ты занимался раньше?
– Воевал.
– За кого, где? Ты был в том ополчении, которое крымчане послали против кочевников Донной пустыни?
– Да, – кивнул я, так как не знал, что сказать еще. – Меня взяли в плен, я несколько лет... то есть много сезонов жил у кочевников. Пока не сбежал. Потому‑то и плохо знаю, что здесь к чему.
– И тебя не съели? – спросила она. – Ведь все кочевники людоеды. Каннибалы, так говорят. Это правда?
– Ну, не то чтобы все‑е... – протянул я.
Мы подъезжали к поселку Южного братства, окруженному оградой из глиняных кирпичей. Перед ней землю залили цементом, из которого торчали осколки бутылок и заточенные концы арматуры. По верхнему краю ограды тянулась колючая проволока.
По сторонам дороги стояли две цистерны, между ними были железные створки, над цистернами торчали стволы пулеметов.
– Лучше я сама буду говорить, – сказала Юна. – Нельзя, чтобы они догадались, кто я. Останови сендер и не выходи.
Я притормозил, не глуша двигатель. В основании цистерн были прорезаны двери – одна открылась, и наружу вышли двое с кобурами на ремнях. Юна, оставив винтовку Бурноса на сиденье, направилась к ним.
Впереди Балашиха, причем до нее, судя по словам девушки, недалеко. То есть мы в Подмосковье – и откуда здесь нефть? Юна упоминала Погибель... Это что – как Рождество Христово, некое событие, от которого они ведут отсчет? До Погибели было одно, после Погибели – другое... Может, нефть в этих местах появилась в результате какой‑то катастрофы? Я читал, что иногда крупное землетрясение выдавливает ее ближе к поверхности, из‑за этого доступ к большим нефтяным запасам может появиться там, где раньше его не было. Если впереди Разлом – как и многие другие слова, это Юна выделяла голосом, – то есть большая трещина, расколовшая, возможно, даже часть тектонической плиты... Ну да, тогда возможно появление нефти и в этом районе.
Юна с одним охранником осталась возле цистерны, а второй направился ко мне. Я сидел неподвижно и глядел перед собой. Он медленно обошел машину, постучал кулаком по багажнику, похлопал по котомке. Взял винтовку Бурноса, оглядев, поцокал языком и небрежно бросил обратно. Когда охранник встал перед машиной, я поднял взгляд. Он смотрел на меня насмешливо и слегка презрительно.
– Говорят, с самой Донной пустыни к нам приехал, бродяга? – отчетливо акая, спросил охранник. – Там у вас все в такой одеже ходят?
Я равнодушно отвернулся. Он постоял еще немного – я буквально физически ощущал, как в нем усиливается раздражение, – но потом его окликнули от цистерны, и охранник пошел обратно.
Вернувшаяся Юна села рядом со мной. Охранники стали открывать ворота.
– Что ты им сказала? – спросил я, заводя двигатель.
– Что я с фермы из‑под Арзамаса. Некроз накрыл ее, я одна спаслась. А ты мой брат, который жил возле Донной пустыни, но недавно возвратился к нам. Прикатили сюда, просто потому что больше нам некуда податься.
Ворота со скрипом открылись, и мы въехали в поселок Южного братства.

Глава 10

Машина едва дотянула до заправки – остановилась неподалеку от железной тумбы, чихнув напоследок гарью из выхлопной трубы.
Из гнезда в тумбе торчал пистолет, от него в основание уходил шланг. С другой стороны изогнутая рукоять – наверно, ее нужно качать, чтобы полилось горючее. Из будки под навесом показался человек в брезентовом комбезе, и выпрыгнувшая наружу Юна спросила:
– Где управитель?
– А там... – заправщик стал что‑то говорить, подойдя ближе к девушке и откровенно пялясь на нее.
Рядом с заправкой стояли сцепка из трех цистерн на колесах и тягач, сплошь обвешанный броней. На кабине сидел мужик с ружьем и глядел на нас. С другой стороны была котельная, из трубы поднимался столб дыма. На крыше котельной на массивных железных козлах покоились две емкости, заляпанные мазутом, с пластами застывшего дегтя на боках. От емкостей в крышу уходили толстые трубы.
Я вышел из машины, повесив хауду на плечо, и осмотрелся. Красотами архитектуры поселок нефтяников не блистал: пара длинных бараков с окошками, закрытыми пленкой, двухэтажный кирпичный дом с черножелтым флагом на крыше. На первом этаже дома была, судя по всему, столовая, оттуда доносились звон и голоса, а на втором, как я решил поначалу, комнаты для приезжих, но почему‑то заправщик в ответ на вопрос про управителя показал именно в ту сторону. Может, там находится местная администрация?
Между бараками из огороженного участка торчала длинная железная труба с перекладинами лестницы, вверху вращался на ветру пропеллер. Труба, удерживаемая тросами‑растяжками, покачивалась и скрипела, от основания ее жгут толстых проводов тянулся к стоящему прямо на земле железному шкафу трансформатора. Он громко гудел, сквозь решетку в верхней части вылетали искры.
Поговорив с Юной, заправщик ушел обратно в будку, где сидел еще один человек. Я снял котомку с багажника, девушка взяла ружье. Пара любопытных высунулась из окон бараков, несколько прохожих оглянулись на нас. Одевались нефтяники получше обитателей Серой Гари – оборванцев здесь не было, на людях брезентовые комбинезоны, штаны и свободные домотканые рубахи, кожаные куртки, сапоги и ботинки, шляпы.
Сразу за навесом начинался крутой склон, внизу протянулась кирпичная ограда с колючкой, над ней торчала вышка, где сидел часовой. А за оградой раскинулся нефтяной бассейн: черное, глянцево поблескивающее озеро с бурыми островками земли. На другом берегу виднелась труба, уходящая через поле, за которым били в небо факелы огня.
Сзади раздался треск, и я обернулся. Из решетки в верхней части трансформатора повалил дым. Шкаф загудел, внутри замигало, и тут же погасли прожекторы, которые включили охранники на воротах.
Распахнулось окно на втором этаже кирпичного дома, высунувшийся наружу толстомордый усатый мужик пробасил:
– Вашу мать, опять? Где Чак?!
Дверь будки под навесом открылась, и оттуда, вытирая губы, рысцой выбежал карлик в комбинезончике с подпалинами и дырой на рукаве, с железным чемоданчиком в руках. Был он около метра ростом, может, чуть больше. На бритой голове татуировка – широко раскрытый глаз внутри треугольника.
– Издеся я! – крикнул карлик фальцетом и побежал к трансформатору.
Выглянул заправщик со стаканом в руках, увидел усатого в окне и побыстрее спрятался в будку.
– Опять пьете, сволочи? Если щас не починишь – отправлю ночью в патруль на тот берег! Ты понял?!
– Понял я, понял! – завопил в ответ карлик. – Но дюймового сечения нет! Если нет его – как чинить?
Усатый показал Чаку кулак, плюнул и закрыл окно.
Но тут же, высунувшись опять, стал с подозрением разглядывать нас.
– А где Разлом? – спросил я, повернувшись к Юне.
Она махнула рукой в противоположную от нефтяного бассейна сторону.
– Стой лучше возле машины, наемник. Я пойду к управителю, попробую договориться. Наверное, это он из окна смотрит.
– Зачем тебе управитель?
– В поселках нефтяников он всеми командует, без его разрешения никто ничего не сделает. Попробую обменять винтовку на топливо.
– И сразу двинем дальше?
Она покачала головой:
– Нет смысла. Лука Стидич будет ждать нас в Балашихе только завтра к вечеру, не раньше. Лучше переночевать здесь. Завтра поедем вдоль Разлома, через переправу на Щелковском тракте доберемся до Балашихи.
– Но здесь могут появиться монахи.
– Да, а если сразу выедем, могут догнать нас прямо в пути. В поселке Южного братства им, по крайней мере, не дадут поднять стрельбу. А могут и вообще внутрь не пустить, если они вправду из Киева, а не московские.
– Давай я сам с управителем поговорю, – предложил я. – Не нравится мне его рожа.
– Нет, ты возле машины стой. Ты плохо знаешь, что здесь к чему, лучше мне. Главное, если к тебе кто‑то подойдет с расспросами, не разболтай, что я из Меха‑Корпа. Если они узнают, кто я такая...
– Что будет? – спросил я.
Она покачала головой:
– Один Владыка знает, что будет. Например, они могут взять меня в заложницы, чтобы потом попытаться диктовать условия отцу. Или выкуп потребовать. Или управитель может испугаться, он же только здесь король, а так – мелкая сошка... Может испугаться и с почестями нас дальше в Балашиху отправить. Охрану дать, топливо бесплатно. Но при том послать в Москву побыстрее гонца, чтоб в Цитадель Южного братства доложил обо всем. Или по радио сообщить, если оно тут есть. Короче, они ничего не должны про меня знать. Просто мы беженцы с фермы, и всё, хорошо?
– Ладно, – согласился я, – но попробуй ружье продать, а не обменять. Потому что нам нужно не только горючее, надо еще поесть. Да и переночевать хотелось бы не в тачке.
– Гостиницы тут нет, только бараки нефтяников. И почему ты все время говоришь «тачка»? Это такая маленькая тележка, в которой ломщики возят камни и всякое другое. А это, – девушка постучала по запыленному борту машины, – сендер. Автомобиль, чтобы можно было ездить даже по песку в центре Пустоши. Видишь, какие колеса?
– Просто так иногда выражаются у нас на юге, – пояснил я.
Юна направилась к двухэтажному дому. Местные, наглазевшись на нас, разошлись, усатый – скорее всего, это и был управитель – скрылся в окне, заправщик из будки не высовывался. Карлик, распахнув дверцу трансформатора, достал оттуда табуретку, залез на нее и начал копаться в проводах, что‑то бубня и ругаясь тонким голосом. Железный шкаф плевался дымом, шипел и постреливал искрами.
Я взял фляги, сделал несколько глотков самогона из одной, запил водой из другой, сел на капот и стал разглядывать улицу.
Юна справилась быстро и, вернувшись, показала мне несколько монет. Одна была немного больше остальных – я взял ее, повертел в руках. Три золотых, которые у меня забрал Бурнос, я тогда так и не успел рассмотреть. На монете была неразборчивая мелкая надпись, с другой стороны отчеканен человеческий профиль, под ним распятие в виде буквы «Х», как на груди монаха.
– Не видел таких, что ли? – спросила Юна. – Это киевская гривна, она везде в ходу. Ладно, накачай дизеля, в канистру тоже залей, и идем. Спать придется в бараке, гостиницы тут нет, как я и думала.
Заправщик сказал, что машину можно оставить под навесом, взял деньги и помог мне залить горючее в бак. Потом мы поели в столовой нефтяников на первом этаже – нам выдали по миске с кукурузной кашей, хлеб и кувшин с кислым пивом, которое мне не понравилось, так что пришлось запивать ужин водой из фляжки.
Стемнело, в зале зажгли свет, но он часто мигал и в конце концов погас – вышедший из кухни дородный повар, ругая Чака, разжег масляные лампы.
Мы устали и после ужина сразу пошли в барак. Одна смена нефтяников еще не вернулась, другая еще не встала. Длинное полутемное помещение с низким потолком оглашал храп, под койками, стоящими двумя рядами вдоль стен, валялись грязные сапоги и ботинки, на лавках у кроватей лежало шмотье. Запах в помещении был соответствующий.
Тут выяснилось, что нам выделили одно место на двоих. Койки‑то были широкие, но это все равно очень не понравилось Юне Гало. Она стащила одеяло, положила на пол и объявила, что мне предстоит спать там. Я сказал, что не собираюсь этого делать. Она возразила, что не собирается спать с каким‑то наемником. Я ответил, что если она не хочет спать с каким‑то наемником, то может выбирать любую лежанку и спать с каким‑то нефтяником. И что вообще я настолько вымотался, что меня сейчас совсем не тянет к ее полудетским прелестям.
Девчонка обиделась, и дело закончилось тем, что она сама улеглась на одеяло у койки, забрав подушку. Я лег и сказал, чтоб она не дурила и перебиралась сюда. В ответ донеслось сопение – Юна то ли делала вид, что уже заснула, то ли и вправду тут же вырубилась.
Я положил хауду на узкую шаткую лавку, стащил ботинки, но комбинезон снимать не стал, лишь скинул с плеча лямки. Лег, подложив руки под голову. Левая все еще болела, но теперь особо не досаждала. Перед ужином Юна еще раз помазала мне ладонь, сменив повязку.
Закрыв глаза, я подумал о том, что надо перебрать в памяти все произошедшее за сегодня, – и провалился в сон...
И рывком сел, уставившись перед собой. А что, если некроз – это вирус? Вирус, пожирающий виртуальную локацию доктора Губерта? Вот почему меня заслали сюда – чтобы я справился с ним. Из‑за вируса программы, отвечающие за поведение людей и животных, начинают сбоить, и в виртуале я вижу это как плесень, все эти странные дерганья, судороги и прочее...
В бараке было темно, одинокая лампочка под потолком не горела – карлику так и не удалось наладить трансформатор. Со всех сторон храпели нефтяники.
Повернув голову, я увидел Юну Гало. Ночью она вместе с подушкой и одеялом перебралась на койку, и теперь спала рядом, ко мне лицом. Одеялом она накрыла нас обоих. Профиль на фоне светло‑серой подушки казался совсем детским и каким‑то беззащитным. Ее куртка и штаны лежали на лавке рядом с хаудой, ботинки стояли на полу.
Что меня разбудило? Мысль о том, что некроз – это вирус? Но во сне не бывает связных мыслей... хотя догадка прийти могла, приснилась же, говорят, Менделееву его таблица.
В первую секунду я решил, что догадка эта гениальна и объясняет все происходящее, но теперь она не казалась мне такой уж убедительной. Скорее – нелепой.
Да и разве это она меня разбудила? Нет, тут что‑то другое... Предчувствие. Хорошо знакомое мне предчувствие, которое не посещало меня с тех самых пор, как я очнулся после эксперимента.
Что‑то происходит. Или вот‑вот начнется. Что‑то опасное.
Снаружи донесся приглушенный шум двигателя. Я слез с койки, обошел ее и сел на той стороне, где спала Юна. Натянул пластиковые мокасины. Двигатель заглох, раздались голоса. Я подошел к окну.
Отсюда виднелись край заправки, склон, сторожевая вышка, ограда и нефтяной бассейн за нею. На вышке горели сразу три лампы, в свете их я разглядел спящего часового. Над озером нефти клубился плотный туман, в лунном свете казавшийся темно‑серебристым, ртутным. Он полз из глубины озера, накатывая ленивыми волнами, подбираясь все ближе к берегу.
Голоса доносились с другой стороны, и я пошел к окну в противоположной стене.
Прожекторы на воротах не работали, но по всей улице горели масляные лампы на низких столбах с крюками. Возле трансформатора на табурете сидел карлик Чак и что‑то угрюмо бубнил, перебирая железяки у себя на коленях. Я посмотрел в другую сторону – у приоткрытых ворот стояли две машины, рядом – люди в брезентовых куртках. Я прищурился. Из четверых трое бородатые, но это еще ни о чем не говорило.
Донесся акающий голос охранника, который днем пытался заговорить со мной:
– Долго ехали?
– Трое суток без перерыву, – ответил человек, сидящий в одной из машин. – Здесь тихо?
В разговор вступил другой охранник:
– Ты ж знаешь, Игнат, у Разлома всегда тихо. Мутанты сюда не забредают, монахи хорошо их в том сезоне припугнули.
Нет, это не наши преследователи, а люди из Южного братства. Отвернувшись от окна, я окинул взглядом барак. Нефтяники храпели и сопели, кто‑то бормотал, кто‑то ворочался во сне.
Что же меня разбудило?
Юна Гало приподнялась и посмотрела на меня. Я сел на край лежанки.
– Что случилось? – шепотом спросила девушка.
– Ничего.
– Почему ты проснулся?
– Не знаю, что‑то разбудило. Но снаружи вроде все нормально. Приехал кто‑то.
– Приехал? – повторила она, садясь.
– Это не монахи, какие‑то местные. Еще туман там...
– Тогда ложись и спи... – Она вдруг уставилась на меня: – Какой туман? Где?
– Над озером, густой такой. Странно, откуда он там? Может, сырая нефть па́рит...
Она вскочила и босиком побежала к окну. На ней была только светлая сорочка.
Взяв хауду с лавки, я пошел за Юной. Выглянув из окна, девушка тихо ахнула.
Туман успел накрыть вышку и вползал по склону. Както странно он двигался. Широкой полосой, которая грозила разделить поселок надвое так, что в одной половине останутся ворота, заправка и двухэтажный дом с парой бараков, а в другой – здание, где находимся мы, котельная и трансформатор с пригорюнившимся карликом на табурете.
Движение на вышке привлекло мое внимание, и я подался вперед, продавив лбом пленку в окне. Часовой дергался, лежа поперек дощатой площадки. Мы с Юной Гало сказали хором:
– Некроз!
Получилось громко, в углу заворочался нефтяник. На соседней койке сел другой, проворчал что‑то сонно.
– Быстро одевайся, – прошептал я Юне. – Туман сейчас отрежет нас от сендера.
Девушка поспешила назад, я за ней, на ходу натягивая на плечи лямки комбеза. Нефтяник, пробормотав что‑то, опять улегся, второй взял с лавки бутылку и стал гулко пить.
Пока я подпоясывался и доставал спрятанную под лежанкой котомку, Юна успела одеться. Нефтяники вроде успокоились, все опять улеглись. Мы на цыпочках подошли к двери, и тогда снаружи раздался истошный крик карлика Чака:
– Тревога! Некроз! Проснитесь, дурни!!!
* * *
Когда мы выскочили наружу, полоса низко стелившегося тумана уже разделила поселок на две половины. Свет луны будто отражался от длинного языка ртутной мглы, выползшего из нефтяного озера. Полоса расширялась, и с захваченным туманом пространством что‑то происходило. Трудно описать, что именно... Мне вдруг пришло в голову необычное сравнение: пространство сворачивалось, будто прокисшее молоко.
Из бараков валили нефтяники. С другой стороны от стоящих у ворот машин к туману направились несколько человек. Ближе всех рискнул подойти высокий бородач, и я разглядел черные галифе на нем.
Монах? Выходит, это все же они. Но почему охранники разговаривали с гостями, будто они давно знакомы?
Полоса тумана, разделившая поселок на две части, быстро расширялась. Вокруг кричали, нефтяники выбегали из бараков, на ходу одеваясь. Один натолкнулся на нас, я отпихнул его плечом, другой зацепил стоящее у двери ведро и упал. Несколько человек побежали за барак. На второй половине тоже царила неразбериха.
– Как отсюда можно выехать? – спросил я, повернувшись к Юне. – Ворота остались на той стороне, есть другая дорога из поселка?
– Да, к Разлому ведет... Что ты говоришь, ведь сендер там!
– Точно, и еще там монахи. Но ты забыла кое‑что...
– Монахи? – перебила она.
В этот момент тот, что стоял ближе всех к некрозу, заметил нас.
Вернее, меня‑то он не знал – значит, увидел Юну. Монах закричал что‑то остальным, пятясь от наступающего некроза.
– Отойди назад. За трансформатор! – велел я девушке и бросился в ртутный туман.
Сзади завопили, кто‑то изумленно выругался. Как только я нырнул в некроз, свет луны померк, звуки стали более глухими, далекими. На холме с лабораторией такого не было... Наверное, это связано с тем, что здесь некроз только разрастается, а там пятно было старым.
Из‑под ног с хлюпаньем взлетали влажные ошметки. Это что, молодая плесень, которая после затвердеет и станет коркой? Только бы за прошедшее время никуда не делся мой иммунитет к ней!
Когда я вынырнул с другой стороны, звуки сразу стали громче, а масляные лампы, которые из затянутой некрозом области казались размытыми блеклыми пятнами, разгорелись ярче.
Туман накрыл часть заправки, но тумба и сендер пока оставались на свободном от него месте. Ближе к воротам стояли четверо монахов, высокий бородач с ошеломленным видом показывал на меня пальцем.
Другой монах поднял ружье, но третий подбил ствол, и пуля ударила в навес над моей головой.
На бегу вскинув хауду, я выстрелил из одного ствола. Двое монахов присели, третий повалился на землю – дробь зацепила его бок.
Упав на сиденье, я рванул кольцо, от которого в панель уходил тросик. Хрипнул стартер, и двигатель завелся. Из будки, едва различимой во мгле, выбрела фигура, поковыляла к машине... Это был заправщик. Он тихо выл, запрокинув голову, качаясь, раздирал ногтями лицо. Я дал задний ход, стал разворачиваться, чтобы не сбить его, а он встал на колени и вытянул перед собой руки. Левый глаз исчез в темной пузырящейся каше, правый вращался, кожу на щеках заправщик разодрал так, что сквозь раны поблескивали зубы. И такие вещи вытворяет с людьми некроз? Ясно, почему его так боятся.
Щелкнул выстрел, пуля ударила в багажник. Монахи пытались пробить шины сендера, но почему‑то не целились в меня. Я вдавил газ. Машина, выскочив из‑под навеса, нырнула в ртутную мглу. Удерживая руль одной рукой, я развернулся на сиденье, и выстрелил из второго ствола.
На секунду стало темно и тихо, а после огни масляных ламп вновь засияли, крики и топот донеслись сквозь рев двигателя. Я повернул, едва не сбив двух бегущих нефтяников, проехал мимо трансформатора и ударил по тормозам. Когда машина встала, я, выпрямившись во весь рост на сиденье, крикнул:
– Юна!
Вокруг метались люди, в котельной кто‑то отдавал команды. Двери ее открылись, наружу вывалились несколько человек. За полосой мглы монахи садились в свои машины и разворачивались к распахнутым воротам. Решили, наверно, объехать поселок, чтобы добраться до нас.
Беглого взгляда оказалось достаточно, чтобы понять: нигде на сендере не появилась влажная плесень. Я перегнулся через борт. На колесах вроде тоже ничего. Хорошо, что полоса еще узкая, машина проскочила через нее быстро.
Но где девчонка? Выскочив из сендера, я обежал трансформатор, и тут Юна появилась из‑за барака. На одном плече висел ремень с кобурой, на другом – патронташ.
– Ты где была?! – крикнул я.
– Надо было... еще оружие... – Юна, пробежав мимо, полезла в сендер. – Разин, ты прошел через некроз! Теперь я сама видела! Это... это невероятно!
Я прыгнул на водительское сиденье, включил передачу и утопил педаль. За бараками начался пожар, загудело пламя, повалил такой густой дух паленой резины, что Юна закашлялась. Когда сендер проехал мимо котельной, девушка крикнула:
– Влево давай! За тот склад!
– Откуда ты знаешь? – спросил я, поворачивая руль. – Ты же не была здесь.
– Но Разлом в той стороне!
– Ага, тока выезда там нет, – раздалось сзади.
Мы обернулись. На багажнике, держась за скобы, распластался Чак. Темный, заляпанный смазкой и мазутом комбез сливался с тусклым грязным металлом, поэтому в суматохе мы и не заметили карлика. Его не было там, когда сендер ехал через некроз, – Чак залез на багажник позже, когда я остановился, чтобы найти Юну.
– Вправо надо, – уверенно сказал карлик. – Видишь, бревна там? За них ехай. Дальше холм, потом ограда. Стена с колючкой. Она низкая, а холм высокий. Разгонишься – так и перепрыгнешь с вершины. Ну, чё пялишься на меня, человече? Ехай, ехай, там монахи эти, они ж сюда уже в обход жмут, сам видел!

Глава 11

– Та не может быть, человече, чтоб в сендере шлема не было. Ты пошукай, пошукай и найдешь.
Карлик сидел на багажнике, свесив ноги между спинками сидений, откинувшись назад и держась за скобы. Ветер бил ему в лицо, шевелил куцые белесые брови. Глаза у Чака были очень светлые, почти прозрачные, бритая голова поблескивала в лучах утреннего солнца. Разговаривал он непривычно, такого говора я тут пока ни у кого не слышал – и, судя по взглядам, которые Юна иногда бросала через плечо, она тоже.
Левое ухо Чака украшала большая золотая серьга, которую он часто теребил и дергал. На руках были шерстяные перчатки с обрезанными пальцами.
– Так что, найдете мне шлем или нет? – спросил он. – И очки. А то в морду дует сильно.
Перед Юной был приварен железный ящик вместо бардачка, и девушка, клацнув защелкой, открыла его. Пошарив внутри, вытащила свернутый кольцом резиновый шланг, моток ветоши и треугольный кусок ткани – рыжей, как банданы у кетчеров.
– Нет там ничего, – сказала она, закрывая ящик.
– Так хоть косынку мне дай, ухи прикрою!
Она швырнула назад тряпку, карлик ловко подхватил ее и стал завязывать на голове.
– Почему ты прицепился к нашему сендеру? – спросила Юна.
– Так все побежали, ну и я...
– Именно что побежали, а не стали на багажник запрыгивать. Отвечай на вопрос.
– Он от монахов хотел сбежать, – пояснил я, ведя сендер мимо заросшего травой холма.
Девушка оглянулась:
– Это правда?
Карлик, затянув узел на затылке, пожал детскими плечиками.
– Ну, правда, красава, не люблю я эти галифе с бородами. Увидал их, ну и решил – за мной приперлись...
Из поселка Юна унесла пороховой самострел, который теперь висел у нее на плече. Сняв его, девушка развернулась на сиденье. Широкий ствол ткнулся Чаку в нос.
– Еще раз так назовешь меня, – процедила она, – останешься без башки. Понял?
Я кинул взгляд через плечо. Карлик ничуть не испугался – слегка отодвинувшись назад, взялся за ствол короткими детскими пальчиками и отвел в сторону.
– Ладно, понял, – сказал он весело и вдруг подмигнул мне: – Ну, а ты чего пялишься, человече? Какая подруга у тебя боевая... Тебе говорили, девушка, что ты похожа на Юну Гало, дочку хозяина Меха‑Корпа?
Опустив самострел, она уставилась на карлика.
– Потому что ты – она и есть, – заключил он.
– Откуда ты меня знаешь?
– Так а чего же, доводилось в Арзамасе бывать, там и сподобился, значит, лицезреть...
– Но я никогда... Если я выходила в город, то одевалась как все и никогда никому не говорила...
– Та я ж не в городе тебя видал, а в том домище на вершине, который вы Фортом зовете... – Карлик запнулся. – Да ладно, после разобъясню как‑нибудь. Короче, рассказываю: принял я тех парней бородатых за монахов, а тут как раз этот на сендере прям из некроза вылетает. Ну от пока он тебя искал, девушка, я поглядел, что на машине плесени нет, ну и запрыгнул сзади. Слушай, человече, а ты не мутант часом? Что‑то я раньше такого не видал, чтоб люди так запросто по некрозу носились.
Холм остался позади, и перед нами открылся Разлом – широкое каменистое ущелье, в котором посвистывал ветер. На другой стороне раскинулись зеленеющие поля. Далеко слева через ущелье вел бревенчатый мост, а еще дальше виднелся второй, с полукругами опорных ферм, похожий на железнодорожный.
– А от монахов ты почему убегал? – спросила Юна.
– Ну, разъешь их некроз, не люблю я этих парней! Но это ж не монахи оказались, а? Я в том поселке недавно совсем, так, временная работенка, ихний электрик от лихорадки помер... Потому я не сразу припомнил, что рожу одного из них раньше в поселке этом уже видал. Когда только приехал туда. Парень тот потом пропал куда‑то, а вчера вот снова объявился, в компании. Только бороду отпустил, трудно признать.
– Так значит, это были люди из Южного братства? – поняла Юна.
– Ну, а я вам об чем толкую, девушка! Диверсанты, так их называть правильно, стало быть? Они, значит, сначала из поселка выехали, а после вслед за вами тудой взад вернулись... Они за вами гнались, верно?
– Разин, ты слышал? – спросила она. – Это были люди топливных кланов, то есть Южного братства! Диверсанты. Обычно кланы посылают их жечь чужие вышки, чтобы никто другой на Пустоши не добывал нефть. Просто в этот раз они переоделись киевскими монахами... Но зачем? Ты понимаешь, что это значит?
– Что все стало гораздо хуже. – Остановив машину, я взял хауду, лежащую между сиденьями, и вылез наружу. – Потому что до Киева далеко и у монахов здесь нет никакой поддержки. А топливные кланы в этих местах хозяева, и раз за тобой охотятся их диверсанты...
– Тут мы не сможем скрыться от них! Они в этих местах повсюду. И Балашиха принадлежит им, а там у меня встреча с Лукой...
– Ладно, надо осмотреться. – Я зашагал к холму. – Сидите на месте.

* * *

Было пасмурно и прохладно, порывами налетал ветер, с запада ползли темные тучи. Нефтяной бассейн остался далеко позади – улегшись на вершине холма, я разглядел лишь черную маслянистую лужицу. Жаль, бросили в поселке винтовку Бурноса, оптический прицел сейчас бы пригодился.
По пустырю в нашу сторону ехали три машины. Ненамного мы от них оторвались, но время осмотреться и решить, что дальше делать, пока есть.
Раздался шорох осыпавшейся земли, звук шагов, сопение, и с двух сторон от меня улеглись Юна Гало и Чак.
– Эй, человече, а как ты все же через некроз тогда прошел? – спросил он.
Голос карлика стал другим, и я повернул к нему голову. Чак смотрел на меня серьезно, взгляд прозрачных глаз был острый и внимательный. И око внутри пирамиды, вытатуированное на лбу, тоже будто смотрело на меня.
Усевшись, я схватил карлика за шиворот, и тогда он ударил меня. Костяшками пальцев саданул по почкам, отбил мою руку, сорвав со своего воротника. Это было неожиданно – я не думал, что мелкий засранец проявит такую прыть. Он попытался вмазать мне ребром ладони по шее, но я закрылся локтем, навалился на него, прижав к земле, ударил пару раз по лицу. Опять схватил за воротник и упер стволы хауды в подбородок.
– Разин! – растерялась Юна. – Зачем ты...
Чак подергался еще немного и затих. Разбитые губы быстро распухли, из носа текла кровь.
– Теперь отвечай, только говори правду, – сказал я. – Ты нам не нужен, Чак, понял? Только обуза. Поэтому, если решу, что врешь, сразу пристрелю. Откуда ты? Говори!
– А вот неправда, нужен я вам, нужен, – просипел он. – Я эти места хорошо знаю... В Балашиху вам? А как туда поедете, разумники?
– Через переправу по Щелковскому тракту, – сказала Юна.
– Дура девка! – фыркнул он. – Это ж переправа топливных королей! Они даже плату берут за проезд через нее. Если вы от них тикаете – там вас и накроют. А я знаю другое...
– Сейчас не о том речь, – встряхнул я его. – Может, ты сам шпион топливных королей. Отвечай!
– Да какие короли! С Крыма я! Слышь, человече, я тут подумал: если те парни видели, как ты через некроз бегал, так они теперь тебя уж с таким старанием искать начнут... Да за тобой все кланы московские охоту устроят! Тебя пытать будут, чтоб узнать, как ты научился по плесени шастать, они тебя...
– Ты – вор, – перебил я уверенно, и Чак затих. Прищурившись, поглядел на меня. Струйка крови стекала по щеке.
– Ну так и чё? – спросил он. – Ты сам, что ли, святой отшельник из катакомб киевских? Убийца, по роже ж видно. Я таких скока перевидал... Наемник, э? Не из Замка Омега, часом, дезертир? А то выправка у тебя такая... Да ладно, отпусти меня уже, расскажу, расскажу!
Юна Гало положила руку мне на плечо. Помедлив, я отодвинулся от карлика. Он сел, потрогал шею, рукавом вытер кровь из‑под носа.
– Хотя что тут особо говорить? Вор, да. Я ж мелкий, могу во всякие щели просачиваться, в трубы, окошки слуховые... Ну и в механике разбираюсь, в электрике. Приспособы мастерю себе разные. Один раз ранец такой с пропеллером склепал, прикинь? С ним на крышу взлетел... Ладно, то старое дело. Хотя после него меня монахи и могут искать, бо крыша то была киевского Храма, ага, Лавры ихней. А ранец взорвался, понимаешь, не вовремя, мне спину обжог, рвануло на всю Лавру – так они меня и засекли. Ну от и все, больше‑то и нечего рассказывать.
– До Крыма далеко, – сказал я. – Почему ты здесь?
– Ну так я сбежал оттудова. Ограбил там одного типуса важного с Южного базара. Сбежал с добычей. А по дороге и меня ограбили. Кетчеры. Бросили подыхать на Пустоши, но я выкарабкался как‑то. Потом здесь бродил, вдоль Разлома. Долго бродил. У люберецких кормильцев промышлял, на скважинах... Эх, на Крыме хорошо было! Нет там некроза этого вашего, теплее и манисы бегают, мясо у них вкусное...
Я перебил:
– А в тот поселок пришел, чтоб ограбить, да?
Чак ухмыльнулся:
– Соображаешь, человече. У старшого их, управителя то бишь, сейф в комнате, в стене, а унутрях там монеты звонкие, которыми он с нефтяниками расплачивается. Только на сейф сигналка навешена. И вот...
Поверх его головы я кинул взгляд на пустырь. Преследователи почему‑то остановились и вышли из машин. Что бы это значило? Заметили нас?
– Какая еще сигналка? – спросила Юна.
– Ну ты... несведущая девушка, даром что дочь такого большака важного! Сигнализация, значит. Гудок. Сирена. Которая вмыкается, ежели кто сейф без кода начнет открывать, подбирая циферки, либо стенку ему резать. От я там пошуршал в трансформаторе... Короче, отключилась сигналка на ночь вместе со всем электричеством. Той же ночью хотел дело провернуть. А тут вы! И некроз! И монахи! Которые и не монахами вовсе оказались... Ну дела! Пришлось тикать, конечно. – Чак обернулся. – О, встали. Ха! У них же горючки нет.
Диверсанты суетились вокруг машин. Я никак не мог понять, что они делают. Не пешком же за нами дальше пойдут, глупо это, если мы на сендере. Тогда что? Тачки стояли почти вплотную, борт к борту.
– Ладно, пошли, что ли, – сказал Чак. – Покажу дорогу через Разлом.
Разглядев в руках одного из диверсантов шланг, который тот перебросил с кормы своей машины на соседнюю, я вспомнил, что видел подобный в бардачке нашего сендера, и выпрямился.
– Сейчас они сольют остатки топлива в одну тачку, потом дальше за нами поедут. Идем, быстро.
Мы сбежали со склона. Сев в машину, я схватил Чака за воротник и притянул к себе:
– Если окажется, что соврал и не знаешь этих мест, пристрелю.

* * *

По небу ползли облака, было свежо и ясно, вдалеке за Разломом стояла темная стена дождя.
– Все, сезон дождей начался, – сказал Чак. – Теперь зальет треть Москвы. Как у них там восточная сторона просела, так каждый раз потоп...
Покосившийся старый мост без ограждения скрипел и дрожал под колесами. Над Разломом дул сильный ветер, казалось, он вот‑вот сорвет машину с моста и бросит на далекое, скрытое в густой тени дно.
– Это дело когда‑то Лига построила, – рассказывал Чак по дороге. – Та, в которую фермеры объединились, что на юге, у Крыма да вдоль берегов Донной пустыни живут. Хотели тут товары свои провозить, чтоб в Лужниках торговать. Но люберецкие сговорились с братвой Ильмара Заклепы, самым сильным бандитским кланом во всей Большой Московии, и те стали караваны фермеров разорять. Так и не вышло у Лиги с торговлей. А переправа, вишь, осталась, ветшает только без догляду... – Сидя на корточках и держась за скобы, карлик перегнулся через край багажника. – Глядите, красотень какая! Высота, эх... Люблю высоту! И простор! Вот заради этого жить стоит, а не заради домишек ваших вшивых, улочек, стен да подворотен гнусных.
Мост глухо скрипел и покачивался на ветру, а дно каменного ущелья было далеко‑далеко, и когда колеса сендера коснулись земли, мы с Юной облегченно вздохнули.
Остановив машину, я открыл железный ящик перед Юной, достал шланг и ветошь.
– Это ты чего удумал, наемник? – спросил Чак.
Я выпрыгнул из сендера и, обойдя его, вытащил канистру из корзины.
– А! – Он похлопал себя по карманам и вынул зажигалку. – Во, держи. Сам из гильзы склепал. Только взад вернуть не забудь.
– Идем, – сказал я.
Юна непонимающе смотрела на нас. На ходу откупорив канистру, я подошел к мосту, плеснул на доски, потом на ветошь. Поболтал в руках, слушая, сколько осталось внутри. Надо еще немного слить, чтобы пары́ в верхней части скопились.
Щелкая зажигалкой, подошел карлик. С холма за переправой донесся слабый рокот двигателя. Я быстро зашагал по настилу, поливая доски. Скоро диверсанты увидят нас, а с вершины холма смогут и достать из ружья с оптическим прицелом, если у них такое имеется. Проверять это мне не хотелось.
– Эй, давай тут! – сказал спешивший за мной Чак.
Он пару раз врезал каблуком по треснувшей доске, выломал ее из настила и до пояса пролез в щель, подняв руки. Я шагнул ближе.
– Дальше лезь.
Карлик опустился ниже. Забив горлышко канистры ветошью, я сунул в щель шланг, и когда Чак ухватил его, сказал:
– Примотай к балке, только понадежней.
Чак что‑то пробурчал. Шум двигателя стал громче, но я, сидя на корточках спиной к приближающейся машине, не оглядывался.
Когда просунул под настил канистру, снизу донеслось:
– Принял.
– Подожди, – подняв голову, я крикнул: – Юна!
– Что?
Она стояла на багажнике, глядя в сторону холма, на котором в любой момент могли появиться диверсанты.
– Принеси пару патронов от обреза!
Подгонять ее не пришлось. Взяв у девушки патроны, я ножом срезал верхушки с картонных гильз.
– Чак!
– Да не вопи ты. – Карлик высунулся из щели в настиле.
– Держи. – Я протянул патроны. – Ты понял, что надо сделать?
Он кивнул и снова полез под мост.
– Только смотри, чтоб порох сразу не занялся. Патроны куском ветоши прикрой, когда в горлышко всунешь, а то...
– Без тебя знаю, умник, – донеслось снизу.
– Ну так быстрее давай, они сейчас здесь будут.
Схватив Юну за руку, я потянул ее к машине. Когда мы забрались на сиденья, Чак, смешно подпрыгивая, уже бежал в нашу сторону. Взлетев по бамперу на багажник, он бросил:
– Гони!
Я завел машину. Двигатель диверсантов рокотал совсем близко.
– Ну, поехали!
На вершину холма за мостом выкатил сендер.
– Ты все правильно сделал?
– Обижаешь, челове...
Под мостом грохнуло, вздыбился настил, полыхнул огонь, и густой едкий дым потащило ветром вдоль Разлома.
Кивнув, я повел машину вперед. Заметил краем глаза, что Юна до сих пор смотрит в сторону Разлома, и спросил:
– Что там?
– Обвалился мост с нашего краю, – ответил карлик. – Во, встали они. Теперь назад сдают... Поняли, умники, что теперь никак. Ехай спокойно, человече. Не, тормозить нельзя все одно, но где‑то до вечера у нас время появилось, пока они по Щелковской переправе объедут.

* * *

Впереди лежали квадраты возделанных полей с наблюдательными вышками по углам. Границами полям служили ровные полосы земляных дорог. Когда Юна показала на одну из них, Чак замотал головой:
– Не‑не, вон туда езжай! На ту, что правее, вишь? По ней ближе ехать, точно говорю.
Повернув, куда он сказал, я спросил, ни к кому не обращаясь:
– Зачем ехать в Балашиху, если там хозяйничают топливные кланы? В городе уже могут знать про нас.
– Ясное дело, знают, – согласился карлик. – Ты что же думаешь, эти, что вам на пятки наступают, не связались с ними? Кинули объяву по радио... А нет!
– Из сендеров? – спросила Юна.
– Точно, точно! – замахал руками карлик. – Я и сам понял уже! На машины сильные передатчики не поставишь, а слабые до Балашихи не добьют. К сендерам если станции и прикручивают, так чтоб самим внутри отряда переговариваться, да и то только если машины близко... Но, с другой стороны, мы ж не знаем, как оно там в поселке ночью обернулось. Некроз мог весь его захапать, а мог и остановиться. А монахи те поддельные могли управителю рассказать что к чему, прежде чем за нами дальше ехать. Там‑то у него точно станция хорошая есть, и управитель мог в Балашиху доложиться.
– Мне надо встретиться с жрецом из Храма, то есть Лукой Стидичем, – сказала Юна. – А он будет в Балашихе. Значит, едем туда.
– Но там может быть ловушка, – возразил я.
– Балашиха – это ж вам не поселок нефтяников, – опять вклинился в разговор Чак. – Она под топливными кланами, да, но все же не целиком им принадлежит. И людей своих они там на каждом углу не поставят. В Балашихе вон сколько этажей... Не, в ней затеряться можно, если нужда есть.
– Каких еще этажей?.. – начал я, но не договорил, увидев людей впереди.
Они шли через поле с корзинами в руках, что‑то доставали из них и разбрасывали вокруг широкими круговыми движениями. За полем стояла вышка с часовым, а рядом три ветряных мельницы. Лопасти их медленно вращались.
– Влево поворачивай, наемник, – велел Чак. – Вон на тот мосток через канал. Вишь, какую кормильцы себе эту... ирригацию устроили? Здесь этих каналов с сотню, в сезон дождей так и бурлят.
Когда сендер миновал мост, стало видно, что по соседней дороге двигаются груженные мешками подводы, которые тянут низкорослые бесхвостые лошади. Впереди и сзади ехали мотоциклы с колясками. Водитель первого привстал, повернув к нам голову. Плюнув клубом дыма, мотоцикл поехал быстрее.
Дождь впереди усилился, я видел темные и светлые столбы там, где сквозь облака пробивались лучи солнца. Было прохладно и очень свежо, ветер, задувающий над рамой с пленкой, шевелил темные волосы Юны, давно потерявшей свой берет, и холодил мою бритую голову.
И все это – виртуальная локация? Не может быть, слишком плотная, насыщенная иллюзия, никакие программы не способны создать такое. Или способны? Что я знаю о возможностях современного софта? Бессмысленно думать об этом дальше. Можно до бесконечности ломать голову, пытаясь понять, куда попал... Пока она совсем не сломается. Сейчас главное – добраться до этого Тимерлана и выяснить, откуда у его дочери татуировка с таким же рисунком, как на перстне доктора Губерта. У меня было ощущение, что это ключ ко всему.
Тучи в небе клубились, и когда мы проехали следующий мост, на поля впереди упали лучи солнца. Что‑то засверкало там, и я удивленно спросил:
– Это солнечные батареи?
– Какие батареи? – не поняла Юна.
– Это теплица, челове... – начал карлик. – Как ты сказал? Как ты сказал, спрашиваю? – Ухватив меня за плечо, он подался вперед.
Стряхнув его руку, я ответил недовольно:
– Солнечные батареи.
– Это чего такое значит?
– Слышал, есть такие штуки, которые перерабатывают... ну, переделывают свет в электричество. Вернее, были до Погибели.
Юна покачала головой, а Чак надолго задумался.
– Наемник, да ты у нас ученая башка! – воскликнул он наконец. – Это ж... это ж гениально, разъешь меня некроз! Электричество от солнца получать... Лучи – их же вправду можно в электричество обратить! Детальки только особые нужны, и эти... ну как лупалки у пчел всяких... фасеты такие...
– Фотоэлементы, – перебил я и прикусил язык.
– Фото... А ты откедова знаешь?
Я сказал первое, что пришло в голову:
– Читал в одной старой книге.
– Ты умеешь читать? – удивилась Юна.
Я кивнул. Карлик не отставал:
– Читал, говоришь? Все запомнил? Тормози, расскажешь щас мне про эти батареи. Бумага есть тут у вас какая в сендере? Карандаш? Записать все надо, нарисовать... Это ж как зажить можно... Слышь, человече, тормози!
– Нет, – сказала Юна. – Мы едем дальше.
– Не, послушай...
Я прервал его:
– Заткнись, Чак. Может, я тебе расскажу, что помню про солнечные батареи, но только если ты нам поможешь... Почему он едет нам навстречу?
Оказалось, что охраняющий подводу мотоцикл гдето впереди развернулся и катит теперь обратно по нашей дороге.
– Ну так чё, смотрят, кто это через их территории гонит, – пояснил Чак.
– У них пулемет, – сказала Юна.
Человека в коляске защищал выгнутый железный лист, из которого под смотровой щелью торчал длинный ствол.
– Не обращайте внимания, они нас не тронут, – успокоил карлик.
Свернув к обочине, мотоцикл притормозил. Я ехал дальше, не замедляя ход, человек в коляске привстал, наблюдая за нами. Чак помахал ему рукой.
– Ехай себе, – сказал он мне. – Перед теплицами правей возьми, видишь, домишки там такие приземистые с ветряками? Это склады. За ними холмы будут, потом брошенные поля, где земля не родит уже, а дальше и Балашиха. Только к вечеру до нее доберемся. Ты, гляжу, совсем этих мест не знаешь. Ты откедова вообще, человече?
Поскольку я молчал, на вопрос ответила Юна:
– Он с берега Донной пустыни. А ты слишком много болтаешь, Чак.
– Ну так что же, и болтаю... – согласился карлик. – Надо ж как‑то скрасить скуку поездки с такими двумя весельчаками, как вы. Так чего, наемник, ты у нас южанин, стало быть? А откуда ты точно? С Моста? Из Херсон‑Града? С Крыма?
– С Моста, – сказал я.
– А! Я там много бывал. Плотника, хозяина Квадрата, знаешь? А Вонючку Погрыза? Где ты там жил, на Мосту‑то? Чем занимался, небось разбойничал помаленьку?..
– Заткнись, – буркнул я, прислушиваясь к звукам, раздающимся под капотом. – Не знаю я никакого Вонючку.
К рокоту двигателя, ставшему уже привычным, добавилось тихое неприятное дребезжание.
– Человече, как это ты Вонючку можешь не знать, ежели он на Мосту ну вообще всем известен? Торговец там самый знатный, его водяные арбузы на всю Донную пустыню знамениты... Да про него самый распоследний торчок, у которого от маммилярия уже мозги свернулись, слыхал!
– Заткнись! – повторил я.
Под капотом дребезжало все громче. Я оглянулся. Чак, поджав губы, недоверчиво качал головой, но вопросов больше не задавал. Видно, решил не раздражать меня лишний раз, чтобы потом услышать таки рассказ про солнечные батареи.

* * *

Стемнело. Дождь стучал по крыше сарая, бил по земле, вздымая фонтанчики воды, заросли бурьяна ходили волнами на промозглом ветру.
Сарай стоял на самом краю люберецких угодий, у заброшенного поля. Когда мы подъехали к наполовину обвалившейся постройке, под капотом раздался скрежет, наружу повалил дым, и сендер встал. Заглянув в мотор, я понял, что дело плохо. Топливный насос накрылся и, похоже, шестерни в распредвалах полетели.
Чак предложил закатить машину в сарай – так и сделали.
Во влажной мгле далеко впереди горели размытые тусклые огни, мерцали, расцвечивая струи дождя радужными кругами. Как я понял из рассказа карлика, люди в Балашихе обитали только в бывшей промзоне, на территории двух давно заброшенных заводов, сталелитейного и еще какого‑то, соединенных теперь висячими коридорами на штангах.
Перед тем как уйти на разведку, Чак сказал:
– Раньше тут опасней было из‑за мутантов. Они по большей части в старых канализациях и подземных цехах жили. А потом Орден с топливными королями их потравили да сожгли. Залили в канализации химикалии всякие из цистерн, которые на складах нашли, после бензинчику еще сверху, да и подожгли. Я сам не видел, но говорят – знатно горело, прям факелы такие огневые били, зеленые да синие от химикалий этих, а смрад такой стоял, что и людишек много потравилось до смерти...
С тех пор развалины жилых домов вокруг промышленного района стали менее опасными, однако люди, привыкшие обитать в старых цехах, мастерских и складах, не спешили переселяться, и в последнее время мутанты появились вновь.
Как и мутафаги.
Мутантами – это я понял из рассказа Чака – здесь называли тех существ, которые внешне напоминали людей, как мертвая тварь с железнодорожного моста. А мутафагами – всякое зверье вроде панцирных волков (одного из них я встретил в лаборатории, а после видел стаю на вершине холма), горбатых гиен, ползунов и прочих.
С час назад Чак ушел в сторону огней, горящих на заводских этажах. Кому, как не бывшему вору, привыкшему незаметно пробираться во всякие места, проводить разведку? Меня не оставляло подозрение, что больше мы карлика не увидим, но Чак заверил: он непременно желает узнать все, что мне известно про солнечные батареи, так как абсолютно уверен, что на этой идее можно разбогатеть. Кроме того, Юна Гало пообещала заплатить ему, если карлик поможет нам добраться до Москвы.
Правда, топливные кланы могли пообещать карлику еще больше, если тот выведет их на нас.
Так или иначе, выбора сейчас не было – мы не могли соваться в обитаемую часть Балашихи, не зная, ждут нас там или нет, но не могли и обойти ее, так как Юна желала обязательно встретиться с Лукой Стидичем, жрецом из Храма, посланным Владыкой Гестом навстречу ей.
К тому же сендер сломался. Я еще раз заглянул под капот, когда двигатель остыл, убедился, что починить его можно только в мастерской, захлопнул крышку и сказал:
– Нельзя просто так сидеть и ждать.
– А что еще делать? – спросила Юна.
– Надо осмотреться, а потом как‑то наблюдать за окрестностями.
Под стеной сарая валялась приставная лестница, по ней мы забрались на чердак. Я обошел его, поглядывая в щели, и лег на гнилые доски возле пролома.
Когда мы доели все, что оставалось в котомке, Юна села у стены со стороны полей и Разлома, приникнув к щели, спросила:
– Разин – это первое имя или второе? Скорее второе. А как тебя звать?
– Егор, – сказал я.
Она помолчала.
– Странный ты человек, Егор. Иногда я тебя не понимаю... Ты будто не из этих мест.
– Ну да, – согласился я. – С юга.
– Нет‑нет, я имею в виду... Будто вообще не из этих мест, а откуда‑то совсем... издалека.
Я молчал. Юна, повернувшись ко мне, продолжала:
– Ведь я переговорщик. Меня учили понимать людей, следить за всеми их жестами, взглядами, как они держат голову, куда смотрят, когда отвечают тебе, каким голосом говорят. Все это важно, по этому можно понять, о чем на самом деле думает человек. Но с тобой я иногда ничего не понимаю... Нет, не иногда, а почти всегда. Не понимаю, о чем ты думаешь, чего хочешь. Откуда у тебя эта способность ходить по некрозу? Я только тогда, в поселке, по‑настоящему поняла... ведь это невероятно! Карлик прав: тебя попытаются захватить все местные кланы, настоящая охота начнется... Как ты попал в то пятно, расскажи.
– Не знаю, – ответил я.
– Что? – удивилась она. – Почему не знаешь? Ты...
– Я не помню ничего, что происходило раньше, – сказал я. – Вернее, помню, что очнулся в каком‑то месте под землей. Внутри того холма, накрытого пятном. Там был зал с железной площадкой. Ржавой. Стены, в потолке трещина. Я вылез через нее. Была ночь, я заснул на крыше какого‑то барака, а когда утром вышел из пятна, увидел твой фургон и монахов на мотоциклах. Вот и все.
Юна изумленно глядела на меня:
– Это на самом деле так? Ты не помнишь ничего, что было раньше?
На секунду мне захотелось рассказать ей правду про то, что было на самом деле, – про свою жизнь до встречи с доктором Губертом, про войны, в которых я участвовал, про мой самолет, Казахстан, Киев, разговор с Губертом и генералом, эксперимент... Нет, бессмысленно. Слишком длинная история, слишком трудно Юне Гало будет понять и поверить в нее. И даже если она поверит – что это даст?
Поэтому я сказал:
– Почти ничего. Хотя я сразу вспомнил свое имя.
– А еще ты умеешь читать. И писать?
– И писать.
– Редкое умение в наше время. И драться, хотя это как раз умеют многие. Но ты дерешься необычно. Ты водишь машину. И знаешь про солнечные батареи... Теперь мне кажется, что... ведь ты соврал Чаку, про них ты тоже помнишь, а не вычитал в какой‑то старой книге?
– Помню.
– И можешь ходить по некрозу.
– Да.
– Так кем же ты был, Егор Разин?
– Не знаю, – сказал я и сквозь пролом посмотрел на мерцающие в дожде огни Балашихи.
Юна, оттянув ворот, провела пальцами по основанию шеи над плечом.
– А почему ты спрашивал про мою татуировку? Ее ты тоже помнишь из прошлой жизни?
– Я помню такой рисунок: человек в шестерне. Может, это как‑то связано с тем, кем я был раньше. Нет, не может – я уверен, что связано.
– Тогда тебе надо обязательно поговорить с моим отцом. Я устрою вашу встречу. Если... если только он... – Девушка замолчала.
– Что? – спросил я.
– Нет, ничего.
– Не говори никому того, что сейчас услышала от меня. И этому карлику тоже не говори. Я не доверяю ему. Не хочу, чтобы он знал...
Сквозь шум дождя донесся рокот мотора.
– Свет, – сказала Юна. – Это фара.
Перебравшись на ее сторону, я выглянул в щель. В темноте двигалось размытое белое пятно. Шум двигателя усилился, и оно стало ярче, но потом исчезло, когда машина повернула в сторону от сарая. По мокрой траве скользнули слабые отблески. Гул почти стих, потом зазвучал опять.
– Они нас ищут, – шепнул я.
– Но откуда они знают, что мы еще не в Балашихе?
– Может, уже побывали там? Хотя тогда им бы дали подмогу и здесь крутились бы несколько тачек.
Внизу раздался шорох, и я повернул хауду в сторону приставной лестницы. По ней влез мокрый с ног до головы Чак, держа в руке длинную кожаную куртку. Швырнув ее мне, карлик заговорил, поглаживая серьгу в ухе:
– Надень, чтоб внимания не привлекать, а то больно у тебя комбинезончик дивный, южанин. Я ее спер там у одного... Короче, я все разузнал. В городишке был переполох, потому что недавно из‑под земли вылезли мутанты, которых уже три сезона как не видели. Местные‑то в основном с чего живут? Одни в мастерских работают, делают узлы всякие для скважин нефтяникам, а другие на мутафагов охотятся. Здесь панцирников полно, охотники их пластины добывают, ну и жир. Его люберецким на удобрения продают или меняют, пластины – купцам, а те потом их оружейникам для доспехов везут... Ну вот, пошли две бригады охотников недавно за стаей панцирников – а тут откуда ни возьмись мутанты. Половину охотников поубивали, другая еле назад успела вернуться. Ворота заперли, стали на тварей сверху деготь горячий лить да стрелять в них. Те вроде ушли, но кто их разберет? Теперь народ внутри сидит, наружу носу не кажет. Так что в Балашихе... – Чак подергал серьгу. – Как бы сказать... обстановка настороженная. Но нас вроде пока не ищут, не заметил я ничего такого, так что можем ехать.
Я покачал головой.
– Ага, машине совсем каюк? – понял он. – Значит, пойдем. Когда этот жрец храмовый объявиться должен?
– К утру, наверное, – сказала Юна. – Или даже днем.
– Плохо, лучше бы он раньше пришел. Стало быть, так: я там местечко одно подыскал тихое, и до утра нам в нем надо будет сидеть. А дальше поглядим. Но только вы ж не забудьте оба... Ты, человече, мне про батареи все, что знаешь, расскажешь. А с тебя, девушка, два золотых рубля. Но только чтоб московской чеканки, натуральной, поняла? Значит, теперь спускаемся да идем скорее. Холодно и жрать охота.

Глава 12

Это казалось невозможным, но дождь еще усилился. Даже если бы сендер не сломался, дальше мы бы на нем не проехали – по улицам Балашихи неслись потоки воды, она клокотала в подворотнях и вокруг куч мусора, которым были забиты все канализационные люки, ходила волнами внутри развалин, взрываясь фонтанами брызг.
Хорошо, что до промзоны идти оказалось недалеко. Чак, как вскоре выяснилось, не ощущал никаких комплексов по поводу своего роста. Нимало не смущаясь, он велел мне посадить его на плечи и теперь вещал, болтая ногами:
– Вот если бы мы в Москве были, я б вас в кварталах у Ферзя спрятал. Там никто не найдет. А щас лучший способ у тех, кто вас ищет, прям под носом укрыться. Потому слухайте внимательно... Южанин, значит, я – твой слуга. А она – твоя женка молодая. – Тут Юна фыркнула, но карлик не обратил внимания. – Ты, стало быть, техник у нас классный, прибыл с Харькова, Южное братство тебя купило. Ну, в смысле перекупило у одного оружейного Цеха, чтоб ты здесь работал. Будешь якобы им технику всякую для вышек налаживать. Ты молчи, я говорить буду, но если спросят, выражай всяческое недовольство – мол, напали в пути на нас кетчеры, караван, с которым мы двигались, разорили, мы свалили на сендере, но он потом сломался. Критикуй, значит, Южное братство за то, что не обеспечило такому важному спецу, как ты, должную охрану в пути. Понял, южанин? Ты в оружии сечешь, сойдешь за умного. Только, я тебя прошу, не делай ты морду кирпичом! Расслабься хоть чуток, а то я вообще ни разу не видел, чтоб ты улыбнулся. Помни: ты – важная персона, вокруг тебя все плясать должны.
Улица упиралась в стену цеха с воротами на первом этаже и тускло светящимися окнами на втором. Я остановился, увидев у стены слева от ворот три пары перекрещенных балок, торчащих из земли. На них висели тела.
Чак сказал:
– Тут стойте, я поговорю. Наемник, вниз меня.
Я все еще не очень‑то доверял карлику, но сейчас выбора не было. В любой момент тот сарай могли найти диверсанты, нам пришлось уйти оттуда за Чаком и дальше позволить ему командовать нами, вести за собой.
Когда я опустил его на землю, карлик побежал через лужи к калитке в створке ворот. Промок он весь до нитки и вид имел жалкий. Хотя мы с Юной, скорее всего, выглядели не лучше.
Донесся стук, скрипнуло железо, в калитке раскрылись два окошка, из нижнего показался ствол, в верхнем – лицо. Чак что‑то забубнил, но я не слушал – смотрел на большие Х‑образные кресты, где висели распятые тела.
– Кто это? – спросил я. – Мутанты? У вас распинают мутантов?
– У нас? – ответила Юна непонимающе.
– В смысле, почему они распяты?
– Ну... их так убивают.
А ведь на груди у монаха висел похожий крест. Интересно, как изменились религиозные символы после Погибели, чем бы там она ни была. Они теперь распинают мутантов – и монахи носят на груди изображения такого распятия. Надо позже расспросить Юну обо всем этом.
Переговоры завершились. Чак отступил, лязгнули засовы, и калитка в воротах открылась.

* * *

– Топливные короли за порядком следят, так что не боись, не нападут на вас, – заверил карлик. – За мной давайте.
Большой цех наполняли гул голосов, шарканье ног, кашель, смех, шум перебранок. В железных бочках у стен горел огонь, вокруг стояли люди, грелись, негромко переговариваясь, или сидели на корточках, играли в кости прямо на бетонном полу. Кто‑то спал на длинных лавках, накрывшись тряпьем, один человек, забравшись на ржавый токарный станок, что‑то вещал, на него со скучающим видом смотрели несколько слушателей. Рядом шли тараканьи бега, там кричали, размахивая руками, и звенели монетами.
Карлик быстро вел нас вперед. Под далеким потолком к стенам прилепились решетчатые настилы, на некоторых дежурили охранники с ружьями, в брезентовых плащах и старых строительных касках.
– Здесь у них вроде центральной площади, – пояснил Чак. – А там улицы.
Улицами назывались идущие от цеха в разные стороны тусклые коридоры. Одни – пустые, в других под стенами сидели люди в лохмотьях. Мы прошли мимо входа в коридор, озаренный электрическим светом, который лился из раскрытых дверей вместе со звоном стаканов и женским смехом.
– Вот бы мне вас где спрятать. – Чак хмыкнул, потирая ручки в шерстяных перчатках без пальцев. – Лучший местный бордель. Наемник, ты б, думаю, заценил, да вот девушка наша не поймет.
Когда мы обошли темную дыру, накрытую решеткой, он добавил:
– От через такие дыры когда‑то сюда мутанты и пролезли. Через дыры да через канализацию. Говорят, натуральная бойня тогда была.
Рокоча двигателем, из коридора впереди в цех въехал небольшой сендер. От борта к борту над головой водителя шла железная дуга, где ярко светились фары, еще три горели на бампере. Двое в сендере были одеты так же, как и те, с ружьями, наблюдавшие за жизнью ночной Балашихи сверху: брезентовые плащи и помятые строительные каски. Должно быть, когда‑то здесь нашли склад рабочей одежды, и она стала частью униформы местной охраны.
Машина медленно покатила по цеху наперерез нам.
– Идем! – прошипел Чак. – Спокойненько, не дергаемся...
Я запахнул куртку, под которой за поясом была хауда. Сидящий рядом с водителем человек, привстав, оглядел нас, тронул напарника за плечо и показал в нашу сторону. Мы приближались к двум открытым дверям в конце цеха. Машина стала поворачивать.
– Некроз вам в печень! – прошептал Чак.
Впереди раздался шум. Какой‑то человек, оглядываясь на сендер, метнулся за ряд стоящих под стеной станков, между которыми на натянутых веревках сушилось всякое тряпье. Напарник водителя выкрикнул чтото, тот крутанул руль, и машина рванулась за беглецом. Карлик приказал:
– Вперед, быстро, но не бегите!
В один из дверных проемов вошли попарно шесть человек, тащившие на шестах большой заостренный бур. От раскаленного железа шел жар – наверное, только что из печи. На шеях и запястьях носильщиков были браслеты, скрепленные цепями. Когда рабы скрылись из виду, Чак сунулся за ними, но сразу попятился обратно. В грудь его упирался ствол порохового самострела.
– Куда прешь? – спросил охранник.
Разговор получился недолгий – карлику указали на соседнюю дверь, и он повел нас туда.
– Что это там за мастерские, почему в тот коридор не пустили? – спросил я.
Чак махнул рукой:
– Не знаю, что за мастерские. Небось секретное что‑то клепают, оружие или оборудование какое новое... Не наше дело, главное – дальше можем идти, и хорошо.
– А куда дальше? – спросила Юна. Ей, как и мне, не нравилось происходящее. – Куда ты нас ведешь?
– Не боись, девушка, не в ловушку. Я ж знаю, о чем вы оба думаете: а не сдал ли Чак нас топливным королям? Так от знайте, Чак не предатель, за такое дело в воровской общине Крыма быстро бы... Раз – и нету у тебя головы. Если Чак за дело взялся, то до конца его доводит, вот так.
Вскоре мы вышли в крытый переход между двумя цехами – протянувшийся метрах в десяти над землей темный коридор.
Карлик спросил у Юны:
– Ты где с монахом договорилась встретиться?
– Он называл это место Обзором. Я никогда не была здесь...
– Ну от, а я был. Обзор – так крышу трубы называют. Большая такая, широкая очень, на колоннах стоит. Сверху ее перекрыли такой вроде крышей с дыркой посередине, а еще выше навес сделали, и там, вверху, теперь вроде кабака. Место людное, открытое, вам там показываться нельзя. А под Обзором, ближе к основанию, помосты на балках. Их листами железа разгородили и теперь называют Торговыми складами. Внутри трубы по спирали такой спуск идет широкий, разбит перегородками. Между ними комнаты. Товар в складах можно оставлять, а самому на ночлег в комнатах устроиться. Кто, значит, для торговли в Балашиху приезжает либо же проездом в Москву – там и останавливается. Вот и вас я туда определю. Уже насчет комнаты договорился, ага.
– Но нам нечем заплатить, – возразила Юна.
Стекол в длинных окнах не было, по коридору гуляли сквозняки, покрывая рябью лужи у стен. Снаружи шумел дождь, в темноте светились огни других цеховкварталов Балашихи.
– А сколько у вас денег ? – спросил Чак, останавливаясь.
– У меня вообще нет, – ответил я.
Юна достала из кармана серебряную монету.
– Гри‑ивна... – протянул карлик и сграбастал ее с ладони девушки. – А у тебя точно совсем ничего, южанин? Вечно с вами, большаками, проблемы... Ладно уж, я своими домажу, если что, ночь в одной комнате недорого стоит. – Он зашагал дальше.
– В двух комнатах, Чак, – поправила Юна.
– Не, девушка, на две точно денег не хватит. Это ж тебе не Арзамас какой провинциальный, а граница Большой Московии! Здесь всё дороже.
– Но я...
– Та ладно, не переживай ты так за свою девушковую честь. Вам‑то всего ничего там пробыть придется...
– Нам? – переспросил я.
Карлик нырнул в широкий проем, которым заканчивался коридор, и с расположенной дальше лестницы донесся его голос:
– Ну так вам же там сидеть, а мне снова в разведку идти.

* * *

Комнаты тянулись вдоль внутренней стены трубы, двери их выходили в общий коридор, который спиралью шел вокруг центрального колодца, пронзающего ее сверху донизу.
«Трубой», как вскоре стало ясно, карлик назвал бывшую градирню, то есть охлаждающую башню, основательно перестроенную. В нижней части таких башен всегда полно воды, но сейчас резервуар был пуст. Судя по всему, люди внутри обосновались давно.
Одна стена комнаты была кирпичной, три других – деревянные перегородки. В той, что отделяла помещение от спирального коридора, имелись дверь и окошко, затянутое пленкой.
Юна лежала на койке, накрыв ноги одеялом. Когда я сдвинул засов на двери, она повернула ко мне голову и спросила:
– Куда ты?
– Хочу осмотреться, – сказал я. – Не нравится сидеть на месте, когда непонятно, что вокруг происходит.
– Мне кажется, Чак не предатель.
– Ты слишком доверчива для дочки такой важной персоны.
Нахмурившись, она отвернулась:
– Это правда, тебе я поверила.
Положив хауду на сгиб локтя, я вышел из комнаты и встал у ограждения. За ним был центральный колодец, опоясанный коридором. Через равные промежутки горели масляные лампы на треногах, цепочка редких огней спиралью тянулась вниз и вверх. Одна такая лампа стояла неподалеку от меня.
К потолку шел ровный поток теплого воздуха, огромную трубу наполняли звуки. Эхо неразборчивых голосов, рокот, стук, далекий смех... Положив хауду на пол, я перегнулся через ограждение. Метрах в двадцати подо мной на другой стороне градирни коридор расширялся, там в центральный колодец выступала площадка, на которой стоял сендер. Рядом открытые стойла, в них лошади, дальше две повозки. Должно быть, на уровне земли есть ворота, через которые можно попасть в градирню и при необходимости заехать на помосты, где находятся склады.
Гулкие звуки донеслись сверху, и я поднял голову. Крыша не накрывала всю трубу целиком, в центре оставили круглый просвет, сквозь который внутрь попадал дождь. Похоже на выстрелы, хотя трудно понять, слишком уж тут все искажается.
Что‑то мелькнуло в тусклом свете масляных ламп. Я шагнул назад, подняв на всякий случай хауду.
Сверху падал человек – воздушный поток развернул его головой вниз, руки были прижаты к бокам, ноги сведены вместе. Полы куртки хлопали по спине и бокам. Он пролетел мимо, и я вновь шагнул к ограждению, провожая взглядом тело, то попадающее в свет ламп, то исчезающее в тени. В конце концов оно совсем пропало из виду, и вскоре снизу донесся едва слышный звук удара.
Больше с крыши в колодец никто не падал, так что я вернулся в комнату и запер дверь. Юна приоткрыла глаза и снова закрыла. Я сел на корточки под окном, плечом привалившись к перегородке, стал поглядывать туда. Черт его знает, имеет ли этот свалившийся сверху человек какое‑то отношение к нам или нет. Самое плохое – это ждать и догонять... А мне уже второй раз за эту ночь приходится подолгу ждать, не имея возможности сделать что‑то самому, как‑то повлиять на события.
– Ты веришь в бога? – спросил я.
– Конечно, – ответила Юна после паузы. – Как можно не верить в того, кто создал мир?
Против такого довода возразить было нечего, и я сказал:
– А кто он? Я не помню...
– Что значит «кто он»? – Девушка села на койке. – Он – творец всего. Создатель.
– Это понятно. Но у вас... то есть у нас есть какието его изображения? Иконы? И как, в конце концов, его называют?
– Создатель. Что такое иконы, я не знаю, но никаких изображений Создателя у нас нет, потому что это святотатство – пытаться изобразить его.
– Но почему? – спросил я, снова выглядывая в окно.
– Да потому что Создатель оставил нас в день Погибели! Так учит Орден. Ведь Погибель – это, на самом деле, и есть следствие того, что Он покинул нас. И Он возвратится, только когда мир будет очищен от скверны, семени Нечистого.
– А скверна эта – мутанты? – понял я.
– Ну да. Неужели ты даже всего этого не помнишь, Разин? Мутанты и мутафаги – богопротивные твари, вышедшие из чресл Нечистого.
– А кто такой этот Нечистый? – Мне хотелось добавить: «Самый главный мутант?», но я сдержался, решив, что девчонка, раз уж она религиозна, может неправильно понять шутку.
Она так и не ответила.
Мы находились в комнате уже довольно долго, по моим подсчетам, близился рассвет. Карлик ушел и не показывался, а я все еще не настолько доверял ему, чтобы спокойно ждать, и расхаживал по комнате, то и дело выглядывая в окно.
– Если ты хочешь узнать что‑то еще, спрашивай, – сказала Юна.
– Что такое некроз?
Она развела руками:
– Болезнь, насланная на мир Нечистым.
– Это ничего не объясняет, – проворчал я.
– Но больше мы ничего о нем не знаем. Никто не знает. Он был всегда, но раньше лишь в виде пятен, которые появлялись и исчезали то там, то здесь. А потом одно пятно на востоке не исчезло. Разрослось и стало наступать на Пустошь, уничтожая все на пути.
– А других пятен после этого стало больше?
– Да, в последнее время их много. Они могут появляться в разных местах, никогда не знаешь, где и когда. Их только по этому необычному туману можно определить и спастись. Иногда они разрастаются, а иногда исчезают. Или остаются такого же размера на целые сезоны.
– Но с востока некроз идет сплошным фронтом?
– Да. Неровным. Арзамас он сначала как бы обтек с двух сторон. А потом быстро пошел вперед и сомкнул кольцо всего за ночь. Мы думали, у нас еще есть время, но некроз будто хотел обмануть нас. И обманул.
– Этот некроз как‑то связан с... – Я ткнул пальцем вверх. – С теми, в небе?.. Прошлой ночью я видел там...
– Это платформы. Ты и про них ничего не помнишь?
Я покачал головой.
– Небесные платформы, так их называют. Мы ничего про них не знаем. Говорят, они появились вскоре после Погибели. Или даже сразу после нее. Они просто летают там, никогда не опускаются. Мы не знаем, кто там живет и есть ли кто‑то вообще...
– Что такое Погибель? – перебил я.
И снова она развела руками:
– Погибель – это... Гибель старого мира. День, когда Создатель покинул нас. Когда появились мутанты, когда высохли реки...
– Но из‑за чего они высохли? Из‑за чего погиб старый мир и Создатель покинул нас? Да и мутанты не могли возникнуть за один день...
Я замолчал, услышав приглушенные шаги в коридоре. Поднял хауду, подошел к окну – снаружи к двери приближался Чак. Вид его мне не понравился: карлик воровато оглядывался и явно очень спешил.
– Что с ним такое?.. – пробормотал я.
Следом в коридоре появился человек в длинном плаще с капюшоном, накинутым на голову. Он догонял карлика, а тот, не замечая преследователя, спешил к нашей комнате.
– Что там? – Юна встала.
– Оставайся на месте! – Я подошел к двери. Выждав немного, ударом ноги распахнул ее прямо перед носом карлика и вывалился наружу с хаудой на изготовку.
– Берегись! – крикнул я, отпихивая Чака, чтобы выстрелить в его преследователя.
Неожиданно тот оказался куда ближе, чем я рассчитывал, – буквально в шаге за спиной Чака. Карлик обязательно должен был услышать его и обернуться, но почему‑то не сделал этого.
Или прикинулся, что не слышит?
Так или иначе, выстрелить я не успел. Незнакомец мягко и очень быстро скользнул в сторону, взметнулся широкий рукав плаща, под капюшоном мелькнуло узкое морщинистое лицо – и электродубинка вроде той, которой пользовались комендант казахстанской авиабазы и охранники в лаборатории доктора Губерта, ткнулась мне в лоб.

Глава 13

Юна склонилась надо мной, легко хлопая по щекам. Ее губы шевелились, она что‑то говорила, но понять я не мог. Ощущение, будто под водой находишься – какие‑то неразборчивые шумы со всех сторон, мерный рокот, скрип, глухое уханье...
Потом из ушей словно вытащили затычки, и я услышал:
– ...Лука Стидич. Егор, ты слышишь? Разин!
Девушка отступила. Я понял, что сижу у стены комнаты, вытянув ноги. Впереди Чак, он смотрит в окно, поднявшись на цыпочки, рядом приоткрытая дверь, возле нее человек в плаще. Капюшон откинут. Ежик седых волос, худое морщинистое лицо, круги под глазами, длинная борода клинышком...
Я знал его. Понимание этого пришло неожиданно, меня будто ледяной водой окатило: я знал это лицо! Когда‑то видел человека в плаще... Когда, где? Невозможно вспомнить!
Тут все опять поплыло. Заломило в затылке, мир потемнел.
Во второй раз я пришел в себя уже сидя на краю койки. Лука Стидич, помогавший Юне посадить меня туда, отступил. Губы его зашевелились, сначала я слышал все те же тягучие звуки, а потом разобрал:
– ...сейчас будут здесь. Надо уходить.
Юна бросилась помогать мне, когда я попытался встать, схватила за локоть и подперла плечом. Я сначала навалился на нее, потом оттолкнул, широко расставив ноги, развел в стороны руки и зажмурился так, что в ушах загудело. Открыл глаза.
Лука Стидич стоял передо мной, положив руки на ремень, и разглядывал в упор. Под плащом его был синий китель и брюки‑галифе с лампасами, заправленные в черные сапоги.
– Имя? – бросил он.
Окинув взглядом переодетого жреца, я обошел его и спросил у Чака, по‑прежнему глядевшего в окно:
– Что там?
– Пока тихо, – ответил он. – Но скоро прибегут, вижу их повыше чуток на другой стороне коридора. Уходить надо.
– Имя, наемник! – повелительно произнес Стидич.
– Слушай, заткнись, а? – буркнул я.
Он шагнул ко мне, я развернулся – ноги уже не дрожали, голова не кружилась, и теперь я готов был встретить его, даже азарт какой‑то появился: пусть попробует махнуть своей дубинкой еще раз – тогда это неожиданно вышло, а сейчас я буду готов... Но тут между нами встала Юна Гало и уперлась одной ладонью в грудь жреца, а другой – в мою.
– Помолчите оба! – гневно сказала она. – Лука, он спас меня. Вы понимаете это? Если бы не он – я была бы мертва. Разин, это Лука Стидич, доверенный человек Владыки Геста. Относись к нему с должным уважением. Сейчас нам надо действовать заодно. Вы оба поняли, что к чему? Поняли, я спрашиваю?
Лука, помедлив, кивнул:
– Хорошо, Юна Гало. Сейчас мы не будем ничего выяснять, но позже я займусь этим наемником.
Юна перевела взгляд на меня. Я тоже кивнул:
– Ладно.
– Эй, большаки! – Чак распахнул дверь и переступил порог. – Вон они, бегут сверху, уже рядом совсем. Вы как хотите, а я сваливаю. Но вы на меня не глядите, можете и дальше болтать себе, пока вас не перестреляют тут всех.

* * *

Снизу невозможно было разглядеть, сколько человек спешит по спиральному коридору, но, судя по топоту, который эхо разносило по всей градирне, не меньше десятка.
Лука Стидич бежал первым, следом Юна, потом я с карликом на плечах. Меня не отпускали мысли о том, что когда‑то я уже видел жреца – возможно, мельком, но при таких обстоятельствах, что все равно запомнил его лицо... Нет, не вспомнить, хотя это очень важно!
Уже трижды на пути встречались люди – кто‑то выходил из комнат, другие как раз собирались войти. Большинство быстро ретировались, но какой‑то здоровяк попытался преградить дорогу – и отлетел в сторону, получив удар дубинкой в лоб.
Карлик, пригнувшись к моему темени и обхватив за шею, болтал:
– Я на Обзор когда вылез, сразу этого большака увидел. Подружка ж твоя описала его... Ну, думаю, удачно, собрался уже было подойти, чтоб сказать, что она его ждет, но чую: не то что‑то. Вроде большаки какие‑то странные вокруг него снуют... то есть не снуют, а так, тихарятся... Трое за столом неподалеку сидят, еще один вроде через ограду смотрит, которая по центру там, над колодцем, а другие в стороне встали, за углом. Я Обзор обошел, ну, вроде шатаюсь там праздно и понимаю: точно, следят за Лукой этим. Но не нападают, ждут – а чего?
– Когда придут те, с кем у него назначена встреча, – пропыхтел я.
Хотя мы и спускались, бежать с карликом на плечах было тяжеловато. Хауда била по бедру, в конце концов пришлось достать ее из‑под ремня и держать в руке.
– Правильно, чтобы всех вас сразу накрыть, – согласился Чак. – Там ведь что получилось? Ты вообще знаешь, кто таков этот Лука? Глава разведки Храма, первый помощник Владыки. Важный большак, его в лицо старшины топливных кланов наверняка знают. Тут у всех везде стукачи, понимаешь? В Храме – кланов, в Цитадели – Храма... Вот Луку и засек кто‑то, когда он в Балашиху заявился тайно. А тут еще диверсанты эти прикатывают да говорят, что Юну Гало с ее охранником они где‑то в округе ночью потеряли. А потом топливным связать все легко было да понять, что у Луки тут с Юной встреча и назначена, ну и...
– Что дальше наверху было? – перебил я.
– Да что... Я, значит, только отвернулся, вдруг сзади звук такой, будто бы в ладоши хлопнули, потом звон, крик... Гляжу, а Лука‑то, выходит, тоже соглядатаев заметил, просто виду не подавал! Он, значит, момент удобный поджидал... Ну вот, сбросил в колодец того, кто возле ограды, по другим стрельнул пару раз из пистоля... Хитрый у него пистоль, с трубкой толстой на конце, тихо бьет, как хлопок такой. Лука, значит, стол перевернул, за ним укрылся. Тогда там пальба поднялась, большаки закричали...
– Так у него и другое оружие есть, кроме дубинки?
– Ну да. Я ж говорю: такой пистоль знатный, под плащом спрятан. Не иначе, оружейники харьковские по особому заказу делали. Так вот, он к выходу прорвался, тогда я ему кричу, что от Юны, мол, за мной давай... Он меня чуть не прибил сначала, но после вроде как поверил, потому что ему деваться все равно некуда было. За мной побежал. Те, вверху, еще только очухивались, соображали, что к чему. А мы вниз. И тут ты как выскочил! – Чак издевательски хохотнул. – И враз по лбу дубинкой получил. Герой! Показал себя, наемник, во всей своей наемнической красе...
– Дурость – назначать встречу в Балашихе. – Я повысил голос: – Юна, почему у вас встреча на территории топливных кланов? Вы ведь знали, что они будут мешать...
На ходу оглянувшись, Лука Стидич ткнул вниз пальцем и крикнул:
– Потому что там нас ждут!
– Где?.. – Меня прервал звук выстрела.
Пуля пролетела за спиной девушки. Несколько людей в брезентовых плащах и касках бежали по противоположной стороне градирни, среди них мелькали черные рубахи и бороды диверсантов. Щелкнул второй выстрел, потом громыхнул пороховой самострел.
– Наподдай, южанин! – Чак пригнулся, ударившись подбородком мне в темя.
– Не души! – Я вытянул над ограждением руку с хаудой, но стрелять не стал – расстояние было слишком велико.
Опять щелкнуло ружье, и Чак охнул. Я крикнул:
– Ранен?
– Та не, над самым ухом пролетела, прям чуть не по серьге моей... Эй, большаки! Дылды, вашу мать! Лука, Юна! – заверещал он.
На бегу оба оглянулись, и Чак прокричал:
– Не успеваем мы! Не успеваем спуститься, догонят раньше! А если и успеем, так все равно толку нет, там ворота запертые!
Впереди открылась площадка с повозками, стойлами и сендером, которую я видел сверху. Здесь вдоль стены тянулись не комнаты, а склады с воротами на засовах.
Спавший на повозке человек приподнялся, заслышав топот наших ног, и стал протирать глаза. Из‑за другой подводы показалась всклокоченная голова. Человек выпрямился, подняв вилы, – решил, наверное, что мы хотим завладеть его добром. Заржали лошади в стойлах. Стаскивая с себя плащ, Лука побежал к дальнему краю, где стоял сендер, и мы с Юной поспешили за ним.
Сбоку вынырнули два здоровых парня с кобурами и тесаками на поясах, преградили путь, один крикнул, хватаясь за револьвер:
– Эй, стоять! Вы кто...
Я прыгнул вперед, чтобы Юна оказалась за спиной, но тут в дело вступил Лука Стидич. На этот раз он не стал доставать дубинку. Крутанув плащ через руку, швырнул в лицо охраннику и сразу хлестко врезал тыльной стороной ладони по носу другому. Человек упал, Лука дважды очень быстро ударил первого, сорвал с него свой плащ и, пока противник, держась за горло, валился навзничь, подбежал к сендеру.
– О дает! – выдохнул карлик. – Так, человече, а ну спусти меня!
– Наемник, за руль! – крикнул Лука, запрыгивая на заднее сиденье большого пятиместного сендера с широким багажником и броней на бортах.
Юна уселась рядом с ним, карлик забрался на переднее сиденье. Когда я, сунув хауду за пояс, завел двигатель, из ворот ближнего склада вывалились несколько человек. Девушка крикнула:
– Обрез! Разин, дай свой обрез!
Мне было не до нее – люди побежали к нам, и я, утопив педаль газа, крутанул руль, чтобы объехать их. Машина вылетела с площадки и понеслась вниз по коридору, сбив треногу с масляной лампой.
До земли – то есть до дна градирни – оставалась лишь пара витков спирали. Чак вытащил хауду из‑за моего пояса и уже собрался передать назад, но я отобрал ее.
– Там, внизу! – крикнула Юна. – Разин, там люди!
Я оглянулся. Девушка, навалившись на низкий бортик сендера, глядела через ограждение, вдоль которого мы неслись.
– Много? – спросил я.
– Да. Поднимаются навстречу... Разин, они перегораживают проход телегами, не проедем!
Сквозь рев нашего двигателя донеслись звуки выстрелов. Я поднял хауду левой рукой, направив вперед сбоку от рамы с пленкой, заменяющей лобовое стекло.
– Тормози! – крикнула девушка.
– Держитесь все! – гаркнул я.
Впереди показались две телеги. Одна почти перегородила проезд, другую тщетно пытались развернуть несколько человек, но оглобли уперлись в ограждение, не давая передним колесам встать в нужное положение. Я вдавил оба спусковых крючка. Отдача вскинула стволы хауды, моя рука сама собой согнулась в локте. Дробь сбила с ног одного человека, другие кинулись к стене, бросив телегу, и она покатилась в сторону. Швырнув хауду под ноги Чака, я что было сил крутанул руль и проорал:
– Держитесь!
Наш сендер наискось вломился в ограждение, пробил его и вылетел в центральный колодец.
Забетонированное, накрытое сверху железными решетками круглое дно градирни было недалеко. За пару секунд, пока машина падала, все сильнее зарываясь капотом, я разглядел штабель из рельс, скрепленных цепями, запертые ворота в стене, ряд приземистых будок из фанеры и жести, а еще – сендер, заезжающий в спиральный коридор, и бегущих за ним людей. Все это озарял прожектор на треноге, от которого толстый черный кабель, провисая, тянулся к железной штанге над крышей одной будки.
Потом передние колеса машины врезались в пол. Карлик как‑то удержался, а меня швырнуло вперед, и я головой пробил пленку в раме. С хрустом сломался бампер, что‑то заскрежетало сзади, и двигатель смолк. Сендер встал, причем передние колеса его ушли глубоко в корпус, а багажник приподняло.
Я лежал грудью на капоте. Ступни зацепились за рулевое колесо, руками я обнял машину.
– Слазь, южанин! – В поле зрения показался Чак с хаудой в руках. – Ишь, вцепился в нее, как в бабу!
Я заелозил животом по железу и стал съезжать головой вниз. С двух сторон Лука и Юна подхватили меня под мышки, сдернув с капота, поставили на ноги.
– Чак, хауду мне! – хрипло приказал я.
Подскочивший карлик вложил мне в руки обрез.
– Ты это хаудой называешь, наемник? – спросил он. – Никогда такого слова не слыхал!
В нижней части спирального коридора началась давка – люди побежали назад, сталкиваясь, сендер преследователей пытался развернуться, буксуя и бешено ревя двигателем.
Из будок у ворот выскочили несколько человек. Я переломил стволы, достал два патрона из петель на ремне и стал заряжать. Лука Стидич вытащил из‑под плаща оружие, похожее на армейский пистолет с глушителем. Потом на свет появилась алюминиевая трубка с прозрачной полусферой на одном конце. Под полусферой что‑то серебрилось.
Жрец ударил трубкой о пол, раздался звон, полетели прозрачные осколки, и на конце ее с шипением расцвел факел магниевого огня. Одновременно он поднял пистолет и выстрелил в прожектор.
Раздался хлопок. Через мгновение в нижней части градирни воцарилась темнота.
Стидич побежал вокруг штабеля рельс, подняв трубку над головой. Холодный серебряный свет магния превратил мир в мигающий черно‑белый калейдоскоп.
– Куда теперь? – крикнул я, подталкивая Юну перед собой.
– Нам надо вниз, – ответила она. – Лука сказал, там нас ждут...
– Но куда вниз, красава? – подал голос бегущий следом Чак.
– Тут есть подземные цеха. И канализация. Мы потому и встречались в Балашихе, что внизу нас ждет Почтарь, чтобы отвести в Храм...
– Но почему именно в Балашихе? – спросил я.
– Не знаю! Наверное, отсюда можно скрытно добраться до Храма.
Сзади раздались выстрелы. Судя по нарастающему шуму мотора, сендер смог развернуться в нижней части спирального коридора и ехал за нами, ориентируясь по свету химического факела в руках Луки. Я уже хотел крикнуть жрецу, чтобы он выбросил свою трубку, но решил, что тогда мы не найдем дорогу в темноте – свет масляных ламп, падавший сверху, был совсем тусклым.
Впереди раздались топот, крик, пятно серебряного света заметалось... Треснула электродубинка, блеснули искры.
Справа из темноты прямо на нас вылетел человек с тесаком, и я, вскинув хауду, машинально выстрелил из двух стволов. Человека отбросило назад, но рядом появился второй, и Чак метнулся ему под ноги. Зацепившись, он упал ничком, карлик вскочил на него, в маленькой ручке что‑то блеснуло, хищно метнулось вниз, будто клюв... Человек вскрикнул, задергался, Чак спрыгнул с него и побежал дальше.
Лука Стидич навалился на дверь будки, из крыши которой торчала штанга с проводом, идущим от прожектора, распахнул и нырнул внутрь.
Когда мы ввалились туда, в будке стало совсем тесно. Серебряный свет озарял железные ящики, торчащие из стен гвозди, где висели куртки, какие‑то котомки, цепи, мотки проволоки. В углу был круглый люк. Лязгнув засовом, Лука откинул крышку и сказал:
– Вниз.
Девушка полезла первой, следом карлик. Жрец достал из‑под плаща круглую ребристую гранату, разматывая тонкий провод, и положил ее на ящик. Перезарядив хауду, я встал у двери. Сендер приближался, но был пока не виден за штабелем рельс.
Лука повесил вторую гранату на торчащий из стены гвоздь, примотав к рычажку запала конец провода, велел:
– Лезь.
В этот момент из‑за штабеля рельс вынырнули двое, и один из них сразу выстрелил.
Я отскочил в сторону, а жрец швырнул наружу трубку. Она с гудением пронеслась мимо меня, пятно света ударилось о штабель и разлетелось комками горящего серебра.
Захлопнув дверь, я на ощупь заложил засов. На четвереньках добрался до люка, спустил вниз ноги, нащупал верхнюю перекладину лестницы и полез. Снизу доносился стук подошв о железо и звук дыхания.
– Лука! – позвала Юна. – Разин!
– Спускайтесь, – откликнулся жрец, – мы за вами. Там должен быть туннель, отойдите в сторону, может посыпаться.
Над головой стукнул люк, лестница тяжело заскрипела под весом четырех тел. Лука сказал:
– Наемник, я подложил под крышку ящик. Провод не длинный, скоро придется дергать. Будь готов.
Я позвал:
– Юна! Слышали?
– Мы уже в туннеле! – крикнула она.
– Отойдите в сторону! Быстрее, я прыгаю!
– Давай, человече! – пропищал в ответ карлик. – Не боись, я ее увел! Только пол тут бетонный, имей в виду...
Прыгать я все же не рискнул – заскользил по штангам, цепляясь за них ногами и руками, обдирая ладони о ржавчину. Когда ступни ударились о пол, вверху раздался взрыв.

* * *

– Такие вещи умеют делать в Меха‑Корпе, – шепотом сказала Юна Гало. – Больше нигде, только в наших лабораториях. Не знаю, как это попало к Луке. Мы называем их факелы холодного огня. Ну или просто фаеры.
Лука Сидич шагал впереди, подняв над головой трубку, испускающую холодный серебряный свет, за ним шли девушка с карликом, замыкал я. Скорее всего, взрыв двух гранат основательно завалил люк – мы двигались уже несколько минут, и пока что нас не преследовали.
Свет озарял низкие своды туннеля, по стенам которого тянулись провода на кронштейнах. Впереди капала вода, было сыро, я несколько раз наступал в маслянистые лужи, пахнущие мазутом.
Еще раз прислушавшись – в туннель сзади не проникало ни единого звука, – я обогнал Юну с Чаком и зашагал рядом с Лукой.
– Куда мы идем?
– Вперед, – сказал он.
– Зачем? Там ждет этот твой Почтарь? Кто он?
Лука молча шел дальше, трубка в его руке потрескивала и шипела, серебряный свет облизывал низкий свод в трещинах. Звук шагов изменился, появилось эхо – впереди туннель вливался в более просторное помещение.
– Ну так что впереди? – Я взял его за рукав.
Жрец развернулся, левая рука взлетела, но я был готов – и, поднырнув под дубинкой, ударил его кулаком в грудь. Лука Стидич отскочил, высоко подпрыгнув, в вихре взметнувшихся пол плаща. Шагнув назад, я слегка пригнулся и вытянул перед собой руки. В одной была хауда, но стрелять я не собирался.
И тут же между нами оказалась Юна Гало.
– Что вы двое опять делаете?!
– Просто хочу знать, куда мы идем, – пожал я плечами.
– Кто ты такой, чтобы задавать вопросы? – холодно произнес жрец.
– Я уже говорила тебе, Лука: он тот, благодаря кому я все еще жива, – сказала Юна. – Он заслужил право спрашивать. И тебе говорила, Разин: относись с уважением к...
– Спрашивать – но не получать ответы, – отрезал Лука. Дубинка будто по волшебству исчезла в рукаве плаща.
– Откуда мне знать, что ты не ведешь нас в ловушку?
– Разин! – Девчонка повысила голос. – Это же Лука Стидич, посланник самого Владыки, на встречу с которым я и спешила! Он сказал, что ведет нас к Почтарю, который должен проводить нас в Храм! Именно туда мы и направлялись с самого начала.
– Он ничего не хочет объяснять. Мне не нравится идти непонятно куда для встречи неизвестно с кем. Что это за Почтарь? Вдруг его давно пришили, а вместо него там ждут люди кланов?
– Да не ждут, не ждут, – прозвучал сиплый голос из темноты. – Я тут один, никого больше нет.
Я вскинул хауду, Лука Стидич поднял пистолет с глушителем. Голос раздался снова:
– Кто эти люди?
– Переговорщица Меха‑Корпа и ее охранники, Почтарь. – Лука выпрямился, кивнув Юне, пошел вперед, и в серебряном свете факела стало видно, что там находится большой зал.
Что‑то знакомое, решил я. Сделал несколько шагов следом за жрецом – и понял, что туннель привел нас на станцию метро.

Глава 14

В Москве я бывал неоднократно, и на метро довелось поездить, но такой станции не помнил. Довольно быстро стало понятно, что это какая‑то правительственная ветка или нечто подобное. Вроде я даже читал в Интернете, как ее отыскали какие‑то диггеры.
Серебряный свет озарил пассажирский перрон, рельсы и дрезину на них. На передке, за рычагами ручной тяги, виднелась тумба с кривыми рукоятями переключателей, двигатель и топливный бак, от всего этого хозяйства под днище уходили провода и шланги.
На дрезине стоял невысокий сухонький человечек в черной, наглухо застегнутой хламиде. С откинутого капюшона свисали концы шнурка. В руках он держал необычное оружие: трубка с прорезью и натянутой тетивой, кривая деревянная рукоять, на ней спусковая скоба. Похоже на ружье для подводной охоты, но слишком короткое.
– Ладно, не свети, не свети, – сипло произнес он, прикрывая глаза ладонью. Голос казался каким‑то неуверенным, словно обладателю его не часто приходилось говорить. – Погаси штуку свою, говорю.
– Но тогда мы ничего не будем видеть, – возразила Юна Гало, подходя к дрезине.
– Да будете, будете, сейчас я... погоди...
Маленькое небритое личико с острым носом и вздернутой верхней губой напоминало крысиную мордочку. Невозможно было определить возраст этого человека – ему с равным успехом могло быть как тридцать пять, так и пятьдесят.
Посапывая, двигаясь быстро и суетливо, Почтарь спрыгнул с дрезины, обежал ее, вскочив на передок, дернул что‑то и повернул. Затарахтел мотор, закашлял, перхая, словно больной, посыпались искры из‑под днища, и на тумбе зажглась фара. Мерцающий тусклый свет озарил небольшой зал с железными дверями в конце. Все встали у дрезины, а я забрался на перрон. На другой его стороне не было туннеля с рельсами... Точно, правительственная ветка. Наверх можно подняться только по лестнице за этими железными дверями, наглухо запертыми. Я обернулся, положив хауду на плечо, встал на краю перрона.
Почтарь соскочил с дрезины, снова обежал ее, присел и ковырнул что‑то – искры из‑под днища сыпать перестали.
– Ну, садитесь! – позвал он. – Надо ехать уже. Впереди вон лавка да сзади... Нет, то мое место, там я, изыди, изыди!
Он бросился вперед и кривой лапкой цапнул за плечо Чака. Карлик, усевшийся на выступ за тумбой с рукоятями, оглянулся на монаха и слез. Лука с Юной тем временем устроились на сиденье в передней части. Девушка позвала:
– Разин, быстрее.
Я спрыгнул на дрезину. Рычаги, которые надо было качать, чтобы она ехала, находились посередине, а на лавке сзади лежал потрепанный портфель со сломанной ручкой и раздутыми боками, словно внутри находилось что‑то объемное, едва поместившееся туда. Я переставил его на железную полку сбоку, и внутри звякнуло.
– Эй, ты, не трогай это! – зашипел Почтарь, подскакивая ко мне. Небритая рожица его смешно исказилась, низкий лоб сморщился, черные брови задрались, как и верхняя губа, обнажившая острые мелкие зубы. – Не трогай чего не положено, не научила тебя родительница чужого не брать?! – Озабоченно сопя, он поправил портфель, погладил быстрыми тонкими пальцами шершавую кожу и побежал обратно.
Чак, забравшись на заднюю лавку, посмотрел вслед монаху и постучал кулаком по лбу. Покосился на меня, придвинувшись ближе, зашептал:
– Ну ты хорош, наемник. Зачем с Лукой Стидичем опять сцепился? Я ж говорил, он не просто монашек какой – глава храмовой разведки! А жрецы покруче ребят из школы убийц Меха‑Корпа будут. Захотел стрелку отравленную в шею получить, умник?
Почтарь, взгромоздившись на выступ за тумбой с рукоятями, обернулся на пассажиров.
– Все готовы? – спросил он. – По сторонам глядите, если что увидите – сразу стреляйте.
– А что мы можем увидеть? – живо полюбопытствовал Чак.
– Да много тут всякого, – монах сдвинул рукоять и подался вперед, нажимая на педаль, – в темноте шастает.
Скрежетнули тормозные колодки, двигатель снова заперхал, и дрезина покатилась вперед.

* * *

Колеса стучали на стыках рельс, мотор тарахтел и чихал. Туннель полого изгибался, иногда с покатого свода капала вода. Фара на стойке рулевого колеса мерцала, то почти совсем угасая, то разгораясь ярче.
– Почтарь, сколько нам ехать? – спросила Юна Гало.
– Долго, долго, – ответил монах, не оглядываясь. – С конца в конец пути. Я вас после другим передам, они на тепловозе, на большом. Я не люблю это, я сам по себе...
– Лука? – Юна повернулась на лавке. – Я думала, ты придешь не один, а с другими монахами. Ведь Гест должен понимать, что в Балашихе для нас опасно.
Жрец ничего не ответил, зато снова заговорил Почтарь:
– С другими только опаснее! Я один по туннелям и езжу, и хожу...
Лука Стидич заерзал на лавке.
– Сообщения разношу из Храма, – продолжал монах, поворачиваясь и быстро кивая, – послания, посылки, вылез наверх, передал – и сразу вниз. Живу здесь, всё тут знаю. А другие ничего не знают. Только шуму от них да света много. Факелы их, стуки‑грюки... Только хуже будет, а Почтарь вас куда надо доставит. Почтарь...
– Болтаешь много! – оборвал его Лука.
Монах отвернулся. Некоторое время мы ехали молча. Сырая тьма расступалась перед дрезиной и смыкалась за ней. Пахло мазутом и плесенью, воздух был спертый, дышалось тяжело. Наклонившись к Чаку, я тихо спросил:
– Что за школа убийц в Меха‑Корпе?
Карлик взглянул на меня удивленно:
– Это чё за вопрос, человече? Что за школа... Да вот такая у них школа. А чем, по‑твоему, Меха‑Корп вообще занимается?
Припомнив рассказ Юны, я ответил:
– Держит лаборатории с мастерскими, где развивает всякие... ну, науки, которые были до Погибели. Электронику.
– Ну, а монеты они где на все это берут? Чтоб лаборатории эти содержать?
Понятия не имея, как Механическая Корпорация финансирует свои исследования, я предположил:
– Продают то, что изобрели, а как же еще?
Карлик покрутил головой, покосился на сидящих впереди спиной к нам Юну с Лукой и прошептал:
– Ты откедова свалился, южанин? С чего б они продавать стали? Чтоб врагов своих сильнее делать? Это только Цеха харьковские всем, что клепают, торгуют направо да налево... Хотя нет, и у них, говорят, есть такое, что они сделали, но продавать никому не желают, при себе держат. А Меха‑Корп – как Замок Омега все одно, наемников обучает и тем живет. Только Замок такие... взводы солдат из наемников составляет, войны ведет за деньги, а Корпорация больше... как их назвать... элитных бойцов готовит.
Когда он замолчал, мои мысли сами собой вернулись к тому, о чем я уже неоднократно думал. Что вокруг? Куда я попал? Как, если это виртуал, узнать правду? Неожиданно в голову пришел простой ответ: надо сделать нечто невероятное, невозможное для этого мира. Нечто, что убьет меня.
Что, если, к примеру, сейчас я перемахну через рычаги ручной тяги, пройду между Лукой и Юной, оттолкну Почтаря и прыгну на рельсы перед дрезиной? Что, если она переедет меня, размажет грудь, голову?.. Может, после этого стены туннеля станут прозрачными, исчезнут, и я увижу зал лаборатории и три силуэта за тонированными стеклами под потолком?
Картина эта встала перед глазами очень ясно, я зажмурился и мотнул головой, избавляясь от наваждения. Нет, это не выход, потому что я не знаю точно, виртуал вокруг или нет, и могу умереть по‑настоящему. Надо придумать что‑то другое...
Карлик, воспринявший мое движение по‑своему, прошептал, отпрянув:
– Э, человече, тебя что, мутит? Ты, смотри, на меня не того... Да мы ж не быстро едем совсем, что с тобой?
– Ничего, просто... – начал я и замолчал. За стеной туннеля зашумела вода, что‑то гулко плеснулось, будто опрокинулась большая ванна, и сквозь щели брызнули тонкие струйки. Напор усилился, они ударили сильнее, а потом туннель изогнулся, и этот участок остался за поворотом.
– Плохо, плохо! – Почтарь привстал, глядя назад поверх наших голов. – Что, дождь наверху?
– Сильный дождь, – подтвердил Лука. – Может затопить?
Монах снова сел, громко сопя.
– Здесь – нет, здесь не может, но впереди... там и раньше... В Тихие туннели неохота сворачивать, ох неохота, там много всего... много всякого...
– Что такое Тихие туннели? – спросил я, но он не ответил.
Тональность звука, с которым дрезина катила по рельсам, изменилась, и слева возникло отверстие другого туннеля, узкого и с низким сводом – если бы мы въехали туда, мне и Луке пришлось бы пригнуть головы. В проход свисали толстые языки мха, они качнулись в потоке воздуха, когда дрезина проехала мимо.
– Почтарь! – позвала Юна. – Это ответвление ведет в Тихие туннели, про которые ты говорил?
– Туда, туда. Сейчас еще будет...
Дрезина накренилась на повороте, и справа опять возникло заросшее мхом начало туннеля, а потом, с небольшим промежутком, еще два. Перед последним колеса простучали по стыку рельс на стрелке. Мелькнул рычаг с черным коробом на конце, а в боковой туннель убежали две тусклые полоски рельс. Проезд в него был частично перекрыт гермозатвором, на треть выдвинутым из стены.
Почтарь почему‑то засуетился, привстал, оглядываясь, сдвинул ремень самострела на плече, накинул на голову капюшон и затянул шнурок.
– Знаешь, что за оружие у него? – тихо спросил Чак, кивая на монаха.
Я покачал головой.
– Гарпунер, вот что. Он дротиками стреляет особыми. Впереди игла полая, в нее забиты крупицы пороха. Под ней крючок с серной головкой... Гарпунеры только один харьковский Цех делает, машинка вроде и простая, но заряды дорогие. В них порох особый, влаги не боится, говорят, даже под водой можно стрелять.
– Почтарь, я что‑то слышу... – начала Юна, и монах, засопев громче, перебил:
– Слышит! Слышит она! Я уже давно слышу... Бегут сюда. Нам навстречу. И рокочет... вода там. Земля просела на краю кратера, прорвало, значит... Эх!
Теперь сквозь тарахтение мотора я тоже услышал эти звуки – шорох, стук, цоканье, пока еще приглушенные, но быстро усиливающиеся. Лука Стидич приподнялся на лавке, вслушиваясь, и приказал:
– Почтарь, назад! Езжай назад!
– Да знаю я, знаю! – Монах дернул рукоять.
Дрезина со скрежетом встала, движок стих, погасла фара, но тут же разгорелась снова – мотор опять затарахтел, загудело под днищем, и машина медленно покатила назад. Шорохи, стук и цоканье нарастали, они лавиной ползли на нас, и следом с плеском и бульканьем двигалась вода.
– Святой крест! – выкрикнул монах, налегая на рычаг. – Догоняют!
Дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич встал с пистолетом на изготовку и сказал:
– Вода еще далеко, но крысы близко.
Оглянувшись на нас с карликом, Юна спросила:
– Но куда мы едем, Почтарь?
– К стрелке, к стрелке надо... Ты! – вдруг выкрикнул он, тыча пальцем в Чака. – Сюда, живо!
– Ну, чего тебе? – Карлик пролез под рычагами, протиснулся между Лукой и Юной.
– Вот эту ручку видишь? Дернешь, когда крикну. А эта... – Почтарь что‑то еще объяснял, но я не слушал. Как и Лука, я выпрямился во весь рост и достал оружие.
Дрезина неторопливо катилась задним ходом, впереди туннель был прямой, и на границе освещенного фарой пространства вдруг замелькали быстрые тени.
– Разин, до стрелки далеко? – спросила Юна.
Ответить я не успел – монах, спрыгнув с дрезины, побежал вдоль стены туннеля, цепляя ее плечом.
– Рядом, рядом! – крикнул он на ходу. – Но я ни разу ее не трогал, никогда – может, сломана...
Опередив дрезину, монах подскочил к торчащему возле рельс рычагу с черным коробом на конце и навалился на него. Рычаг не шелохнулся, и я уже собрался спрыгнуть, чтобы помочь Почтарю, но понял, что на самом деле он не нажимает на рычаг, а лишь приготовился сдвинуть его с места, как только дрезина минует стрелку.
Колеса застучали на стыках. Лука Стидич выстрелил.
Я вскинул хауду. Жрец спустил курок второй раз, третий... Сначала я не понял, куда он метит – впереди было лишь какое‑то непонятное мельтешение, – а потом в нескольких метрах от дрезины над рельсами взвилось тощее тело. Длинная шея, узкая голова с треугольными ушами, гибкий хвост. Усы. Облезлые бока поблескивают в свете фары.
Крыса была размером с поросенка.
Пуля попала ей в морду. Тварь упала, но следом неслись другие – большая стая бежала по туннелю, уходя от проникшей в него воды. Крысы были совсем близко, когда Почтарь передвинул рычаг. Лязгнули рельсы. Монах закричал Чаку:
– Дергай! Дергай его! – Он поскользнулся в луже мазута, свалился на пол туннеля и сразу вскочил. – Тормози и вперед! Вперед давай!
Дрезина встала, Лука Стидич, не удержавшись, упал на лавку. Я крикнул:
– Пригнитесь!
Несколько крыс были прямо перед дрезиной. Чак, рванув вторую рукоять, присел за тумбой. Дрезина покатила вперед, качнулась, въезжая на боковые рельсы. Вскочив на лавку, я выстрелил из обоих стволов. Дробь отбросила двух крыс, прыгнувших на передок, они упали на бегущих следом. Почтарь, почти забравшийся на дрезину, опять поскользнулся и упал. Я присел, бросив оружие, вцепился в лавку одной рукой, свесился с дрезины и ухватил монаха за шиворот. Почтарь захрипел, когда край капюшона врезался в шею, а потом я рывком втащил его наверх.
Дрезина въехала в боковой туннель, сорвав свисающие с потолка языки мха и проскрежетав бортом по торчащей из стены створке гермозатвора. А по туннелю, через который мы катили до того, повалили крысы.

* * *

– Плохо дело. Плохо! – бормотал Почтарь, обеими руками держась за рукояти на тумбе. – Так, а ну тихо все! Тихо! Что слышите?
Мы слышали тарахтение мотора, стук колес да частый лязг под днищем. И еще – шум воды, текущей сзади. Она не рокотала, как может рокотать сильный поток, а журчала, булькала и плескалась. Значит, вода проникает под землю через узкие отверстия и заполняет систему туннелей постепенно.
И все же она двигалась за нами.
То, что Почтарь называл Тихими туннелями, выглядело не очень приветливо. Мы несколько раз сворачивали, и с каждым поворотом вокруг становилось все неуютнее. По стенам тянулись дырявые трубы, свисали обрывки проводов. Часто туннели разветвлялись, дрезина проезжала по стрелкам, несколько раз Почтарь останавливал ее раньше, соскакивая, бежал вперед и сдвигал рычаг, чтобы перевести машину на другую ветку.
Трижды я замечал темные пласты плесени на стенах, но это был не некроз.
Все притихли, даже Почтарь перестал сопеть – эти места навевали какую‑то угрюмую тоску. В конце концов, когда с появления крыс прошло уже много времени, Лука Стидич спросил:
– Сколько нам еще ехать, Почтарь?
– Не знаю, – отозвался тот. – Здесь путаные туннели совсем.
– Но мы не потерялись? – забеспокоилась Юна. – Ты хоть понимаешь, где мы находимся сейчас?
– Потерялись! – Монах был возмущен. – Под землей? Я никогда не теряюсь под землей, всегда знаю, в какую сторону... Верно едем, верно. И осталось недалеко.
– Но ты выглядишь каким‑то озабоченным.
– Солярка, – просопел он и махнул на топливный бак. – Солярки может не хватить, а за нами вода идет... Стоп!
Заскрежетали тормоза, и дрезина остановилась в небольшом овальном зале без перрона, нанизанном на туннель, словно бусина на нить. Под железными шкафчиками у стен валялись ржавые инструменты и ветошь, на крюке висел вконец истлевший ватник, внизу стояли кирзовые сапоги с оплавленными голенищами.
– Что там? Чего встал? – Чак вскочил, нервно оглядываясь. Кажется, ему больше других не нравилось здесь. Если карлик так уж любит высоту и простор, как болтал на мосту через Разлом, то туннели на него и впрямь должны действовать угнетающе. Я, привыкший к полетам, к небу и далекому горизонту, под землей тоже чувствовал себя не слишком хорошо. Сердце иногда будто пугалось чего‑то и начинало громко колотиться в груди, а еще перехватывало дыхание, как бывает, когда переводишь самолет в пикирование.
– Что это такое? Откуда? Откуда взялось? Этого не должно быть! – Почтарь, размахивая гарпунером, соскочил с дрезины и бросился вперед. Лука с Юной поднялись, я тоже, Чак забрался на рычаги и закачался на них, расставив кривые ножки. Я схватил его за шиворот, чтоб не упал.
Там, где рельсы втягивались в туннель, лежали камни.
– Это кто‑то специально набросал, – сказал я, спрыгивая и шагая к завалу.
– Откуда ты знаешь, наемник? – спросила Юна.
После появления Луки Стидича она снова стала обращаться ко мне так. В Юне Гало словно боролись две личности: нормальная молодая девушка и дочь Тимерлана Гало, первая переговорщица Меха‑Корпа. Пока мы двигались по Пустоши, она будто оттаяла, но когда появился жрец из Храма, девчонка, вспомнив о своей роли и важной миссии, опять стала холодной и официальной. Хорошо хоть не пытается больше покрикивать на меня, да и вообще приказывать.
Проходя мимо нее, я молча ткнул пальцем вверх. Лука Стидич пояснил:
– Ни в потолке, ни в стене над входом в туннель нет дыр. Эти камни не выпали оттуда.
Юна нахмурилась:
– Вы хотите сказать, кто‑то намеренно преградил нам путь? Почтарь, ты слышишь? Кто это сделал?
Плеск и журчание воды становились все громче. Я подошел к монаху, присевшему на рельсе. Он сопел, как чайник на огне, разглядывая камни. Приподнял один, отбросил в сторону и сказал:
– Нет, не перед нами. Кто знал, что мы сюда свернем? Наверно, так просто завалили, на случай, вдруг кто появится.
– Но здесь же никто не бывает, кроме тебя, – возразила Юна. – Да и ты говорил, сюда почти не заезжаешь.
– Бывает, бывает. Всякие, кто старье ищет, машины древние, кабели из земли тянет на железо...
– Два сезона назад в Тихих туннелях пропала бригада старьевщиков, работавших на Храм, – произнес Лука Стидич.
Старьевщиков? Наверное, тут у этого слова другое значение. Решив позже расспросить об этом Юну, я поднял один камень, отбросил в сторону, но он ударился о закругленную стенку туннеля и скатился обратно к рельсе.
Звук воды стал еще громче. Подошедший Чак сказал:
– А ну дай хауду, человече.
– Зачем? – спросил я, отбрасывая другой камень, полегче, к шкафчикам.
– Так кто булыги эти растаскивать будет, я, что ли? Нет, я караулить стану. А у меня, окромя пары ножиков, ничего. И быстрее шевелитесь, вода сюда идет!
– Тогда залезь на дрезину и смотри на зал и на тот туннель. – Я передал ему оружие. – Почтарь, отдай Юне гарпунер. Юна, встань впереди, чтобы из этого туннеля никто не появился. Мы втроем разгребем завал.
Спорить никто не стал. Мы принялись растаскивать камни – приходилось относить их к шкафам, чтобы не скатывались обратно на рельсы. Движок дрезины тарахтел на холостых, зал постепенно наполнялся запахом солярки. Мерцала фара, наши тени тянулись по полу, ломаясь, заползали на стены, мы стучали камнями, пыхтели и напоминали, наверное, гномов, занятых какой‑то таинственной подземной работой.
Юна, перебравшись через завал, встала в начале туннеля спиной к нам. В одной руке она держала пистолет с глушителем, который ей дал Лука, в другой гарпунер.
Чак выпрямился на задней лавке дрезины, подняв хауду к плечу.
– Вода! – сказал он, не оборачиваясь. – Вон она, быстрее вы там!
Никто не оглянулся. Оттаскивая к стене очередной камень, я услышал плеск совсем рядом. Вода растекалась по залу, журчала вокруг отколотых кусков бетона, медленно заполняла пространство между рельсами.
– Эй, монах, до какой высоты она может подняться? – спросил Чак.
– Откуда мне знать? – пропыхтел Почтарь. – Смотря какой напор да насколько в кратере уровень повысился... Может и до верха затопить, а может по колено остаться. А может и вообще схлынуть, если в нижние туннели пойдет... Там же они тоже есть, под нами.
– Слушайте, а может, нам движок пока вырубить, чтоб горючку не тратить? – предложил Чак.
– Фара погаснет, – возразил я.
– Так у нас фаеры есть...
– Больше нет, – отрезал Лука. – Заткнись. Просто надо быстрее расчистить завал.
Вода залила уже весь пол и потекла между камнями во второй туннель. Уровень ее медленно поднимался, небольшие волны набегали из прохода, через который мы въехали сюда.
Поднимая брызги, оскальзываясь и ругаясь, мы оттащили с рельс все крупные булыжники, которые приходилось носить по двое, и взялись за те, что поменьше. Гальку сбрасывали между гнилых шпал, остальное отшвыривали к шкафчикам.
– Куда ты собираешься вывести нас? – спросила Юна. – К тому же месту, что и раньше, где ждет ваш тепловоз?
– Нет, не выйдет, – засопел монах. – Тогда мы вдоль кратера ехали, по краешку, а сейчас прямиком к нему... Он же глубокий, туннели там порушены. Упремся в другой завал, да побольше этого, за которым уже дно кратера – куда дальше? Нет, раньше подняться надо будет. Я погляжу еще, куда нам теперь.
– Почтарь, мы очень спешим. Наверное, сейчас уже утро, к этому времени мы должны были быть в Храме. По крайней мере, к полудню. Если задержимся дольше... просто не успеем. Некроз накроет Арзамас.
– Эй, большаки! – подал голос карлик. – Так а как в Храме Меха‑Корпу сподмочь должны? Как это вы там с некрозом научились управляться, а, жрец?
Лука Стидич не ответил, а Юна сказала:
– Не твое дело, Чак.
Когда я перешагнул через рельсу с очередным камнем в руках, в зале громыхнуло так, что заложило уши.
Бросив камень, я опустился на одно колено, шаря рукой у пояса, но не находя хауды. Лука Стидич отскочил к шкафчикам под стеной, Юна растерянно обернулась, а Почтарь, упустив камень себе на ногу, завопил и уселся в воду между шпалами.
Карлик, сброшенный отдачей с лавки, лежал на рычагах ручной тяги, задрав ноги. К груди он прижимал хауду, над ним расплывалось облачко пороховой гари.
– В кого ты стрелял? – Вскочив, я перепрыгнул через рельс и бросился к Чаку. – Кто там?
– Это... тут... – пробормотал он. – Да быстро так, сволочь...
Запрыгнув на край дрезины, я стащил Чака с рычагов, бросил за лавку и сунул ему в руку два патрона, которые достал из петель на ремне. Зарядов к хауде осталось всего три.
Лука Стидич вдоль ряда шкафов пробирался к нам с пистолетом в руке, таким же, как тот, что он отдал девушке, только без глушителя... Значит, у жреца под плащом было спрятано два ствола. Юна стояла на том же месте, подняв гарпунер и пистолет, а Почтарь, не обращая ни на что внимания, опять растаскивал камни. Их на рельсах оставалось всего ничего – скоро мы сможем ехать дальше.
– Ничего не вижу, – сказал я, разглядывая вход в туннель, по которому всё бежали и бежали небольшие волны – и с каждой уровень воды в зале становился немного выше.
Карлик, переломив обрез и впихивая в него патроны, буркнул:
– Наверно, в туннель обратно отскочила.
– Но кто это был?
– Да откуда я знаю?! Какая‑то тварюка подземная. Ты не туда смотришь вообще, она по потолку бежала!
– Как это – по потолку?
Лука Стидич, встав рядом с дрезиной, осмотрел выход из туннеля и поспешил обратно, чтобы помочь Почтарю. Вода поднималась – скоро она коснется колес дрезины, а потом и двигателя, после чего тот наверняка заглохнет.
– На паука похожа, и глазища, как у совы. – Чак зарядил хауду и выпрямился за лавкой. – Видишь, провода там всякие вверху? За них, наверно, цеплялась.
Я крикнул через плечо:
– Почтарь, в этих туннелях живут пауки? Большие?
– Никаких пауков, – откликнулся он. – Сказки, сказки, мамки так детей пугают в московских кланах, чтоб те под землю не лазали.
– Я, по‑твоему, ослеп совсем?! – возмущенно заверещал Чак и даже ткнул меня прикладом в бок. – Говорю: ползло там! Быстро‑быстро так руками‑ногами перебирало. Ну, я по нему с перепугу и...
– Куда оно тогда делось? Если из двух стволов да дробью... оно бы вниз упало и дергалось бы сейчас тут перед нами.
– Ну так значит не попал я! Или тварюка эта живучая очень. Знаешь, какие мутанты бывают живучие? В него десять пуль засадят – а он еще бегает, падлюка. Если...
– Готово, – сказал Лука. – Можно ехать. Юна, сюда.
– Карауль и ни на что не отвлекайся, – велел я Чаку, поворачиваясь. Вода целиком залила рельсы, но камней на них больше не было. Почтарь, подобрав полы насквозь мокрой хламиды, бежал по шпалам в нашу сторону, рядом спешил Лука. Юна Гало направилась за ними, но тут в туннеле за ее спиной что‑то мелькнуло.
– Осторожно! – крикнул я. – Сзади!
Взметнулась стена воды, накрыла девушку, а когда последние брызги упали, видно ее уже не было. Из туннеля донесся сдавленный крик.
Первым отреагировал Лука Стидич – мы с карликом еще только спрыгивали с дрезины, а он уже метнулся обратно мимо бежавшего навстречу Почтаря.
Спинами мы почти перекрыли тусклый свет фары, и в туннеле стало совсем темно. Там что‑то двигалось, шуршало, стучало камнями. Опять раздался сдавленный вскрик. Я оттолкнул Чака к стене, быстро поднял оброненный Юной пистолет с глушителем и шагнул вперед.
Стало немного светлее, но толку от этого было мало. Впереди дважды выстрелили, снова вскрикнула Юна. Вскочив, я побежал.
Девушка сидела у стены, прижав колени к груди, и смотрела на распростертое тело на рельсах. Над ним с пистолетом склонился Лука.
Я встал рядом с жрецом, с другой стороны остановился Чак.
Вода до этого места уже добралась, голова мутанта покачивалась на мелких волнах. Он напоминал того, которого мы видели на мосту через высохшее русло, только был совсем тщедушный, гладкокожий, грязный, бледный... Я наклонился, разглядев что‑то необычное на длинных тонких пальцах с когтями – их соединяли перепонки.
Обе пули Луки Стидича попали в морду, напоминающую обезьянью, но с выпученными совиными глазами, накрытыми прозрачными перепонками. Одна пуля оставила дырку в скуле, вторая пробила нос.
– Ранена? – спросил я у Юны.
Девушка молчала, и вместо нее ответил Лука:
– Он только поцарапал ее.
– Куда он тебя тащил? – Я протянул ей руку.
Несколько секунд Юна смотрела на меня, потом приняла помощь и поднялась. Коснулась пальцами плеча, где на ткани остались рваные полосы.
– Не знаю. Просто волок по туннелю. У него такая холодная кожа...
Сзади сквозь журчание и плеск затарахтела дрезина. Я повернулся к Чаку:
– Такую же тварь ты видел на потолке?
– Ага, – мрачно ответил карлик, теребя серьгу в ухе. – Может, этот мутант там и полз?
– Как же он в туннель на другой стороне зала попал?
– Да там дыры в потолке, ты что, не видел? Наверно, сверху какой‑то проход есть, выше трубы какие‑то... Когда я по нему пальнул, он назад отскочил, вверх забрался, над залом пролез и с другой стороны обратно спустился.
– Посторонись! – крикнул Почтарь, подъезжая к нам. – Бестию, бестию безбожную с дороги уберите! Где гарпунер мой?
– У меня, – сказала Юна.
Дрезина начала притормаживать с уже привычным скрежетом колодок. Девушка вдоль стены прошла назад и забралась на лавку. Карлик засеменил за ней, а мы с Лукой нагнулись над мутантом, и тут прозрачные перепонки на его глазах поднялись.
Потом все произошло очень быстро. Взметнулась тонкая рука, когти впились в щеку жреца. Другая лапа вмазала ему по голове, и тут же мутант, согнув ноги в коленях, саданул меня длинными ступнями в живот. Я упал спиной в воду, ударившись шеей о рельсу. Над головой закричала Юна, что‑то засипел Почтарь. Прямо на мое лицо надвинулось железное колесо, я рванулся в сторону, едва выскользнув из‑под дрезины, и увидел мутанта перед собой. Он склонился над лежащим навзничь Лукой, сжимая его горло и выворачивая в сторону руку с оружием.
Я бросился вперед, вскинув пистолет. Тварь начала поворачивать голову, глушитель ткнулся в сморщенное серое ухо, и я вдавил спусковой крючок. Лязгнул затвор, выбрасывая гильзу, но выстрела слышно не было. Пуля оставила в черепе пролом, будто от удара молотком. Мутант стал клониться набок, рука соскользнула с шеи Луки, открыв глубокие царапины на ней. Жрец с громким выдохом ударил тварь ногой в морду. Мутант отлетел к стене, я схватил Луку за плечи, поднял. Он оттолкнул меня и сам шагнул к дрезине, которая медленно ехала мимо нас.
Навстречу Луке протянула руки Юна. Я запрыгнул наверх. Из щеки жреца хлестала кровь, ухо было разорвано почти надвое. Он покачнулся, мы с девушкой схватили его и втащили на дрезину.

* * *

– Нужен лекарь. – Юна склонилась над Лукой Стидичем, который сидел, привалившись к рычагам ручной тяги и вытянув ноги под переднюю лавку. – Слышишь, Разин? Нам немедленно нужен лекарь!
– Где его здесь взять? – проворчал я.
– Ты слышишь, наемник? Чак! Он может умереть, у него уже начался жар! Под когтями мутанта была грязь, понимаете? Там даже трупный яд мог быть! Нужно поднять его наверх и найти лекаря! Для чего я наняла вас?!
Я покачал головой, переглянулся с Чаком и снова стал смотреть назад. Дрезина катила по туннелю, под колесами плескалась вода. В звук двигателя вплелось неприятное дребезжание, уже дважды он глох, и фара гасла. Монаху едва удавалось снова запустить машину. После второго раза я сказал:
– Мы еле тащимся. Почтарь, пусть Чак садится впереди, а мы будем качать рычаги. Фара от ручного привода заработает?
– Да не пашет он! – откликнулся монах. – Только на дизеле можно... Давно починить хотел, давно, всё руки не доходили.
Под хламидой Почтаря было спрятано много всякого, и в том числе местный вариант армейской аптечки. Конечно, там не было ни перекиси водорода, ни промедола, зато нашлись несколько пахучих мазей, игла, суровая нить и подобие бинтов, то есть лоскутья из хорошо выстиранной, вываренной в кипятке ветоши. Чак сказал: «А ну пустите, я кое‑что в этом деле смыслю», – и, бесцеремонно отпихнув Юну, занялся Лукой Стидичем. Зашил ему щеку, наложил повязку на шею и голову. Лука потерял много крови – она так и хлестала, пока с помощью микстур из аптечки монаха, тампонов и бинтов карлик не сумел остановить ее. Говорить жрец не мог, лишь неразборчиво мычал, а когда попытался встать, чуть не свалился с дрезины. Юна усадила его и теперь придерживала за плечи.
Под плащом Луки обнаружился патронташ, а в нем три десятка патронов к пистолетам. Один десяток я отдал Чаку, второй оставил себе вместе с хаудой. Гарпунер снова перекочевал к монаху, Юна взяла длинный кинжал Луки.
– Встанем, сейчас встанем, – объявил Почтарь, склонив голову к двигателю.
– Это ты по звуку, что ли, определил? – недоверчиво спросил Чак.
Монах передвинул рукоять и крутанул торчащее из тумбы колесо. Под днищем зашипело, дрезина поехала немного быстрее. Лука Стидич захрипел, Юна склонилась над ним, но жрец отстранил девушку и повернул ко мне лицо, полускрытое темными от крови бинтами.
– Швет... швет погашнет, – промычал он.
– Как только остановимся, станет темно, – согласился я.
– Надо... охонь...
– А за нами идет кто‑то, – вставил Чак. – Во, слышите...
Все замолчали. Сквозь стук колес и дребезжание мотора из‑за стены туннеля донесся такой звук, будто по железу скребли ногтями.
Или длинными кривыми когтями.
Потом раздались глухой шепот, очень тихий и неразборчивый, и едва слышное звяканье. Казалось, что источники звуков движутся за стеной, сопровождая дрезину.
– Это не за нами, – сказал я Чаку. – А рядом с нами.
– Да нет же, там тоже кто‑то есть. – Он ткнул пальцем назад.
Я прислушался.
– Ничего не слышу.
– А ты ухи развесь пошире, человече. Точно говорю: идет там кто‑то. Не идет даже, а так... спешит, короче. Быстро‑быстро перебирает ногами. Только не пойму – по полу или по потолку... А, нет, вверху он, точно, а то б вода плескалась, понимаешь? За провода с трубами, сволочь, цепляется, как тогда!
Я снова прислушался – и вроде бы на этот раз действительно услышал легкий стук и цоканье во мраке туннеля позади.
Тарахтение мотора стало тише, он снова задребезжал. Фара замигала, угасая.
– На пара́х одних едем, – подал голос Почтарь. – Горючего совсем не осталось.
– Юна, достань бинты, – сказал я. – Чак... Нет, Почтарь, отломай две рукояти от тумбы этой.
– Я те отломаю! – возмутился монах.
– Все равно твоей дрезине конец, а нам нужны факелы. На что еще бинты намотать?
– Инструменты у меня есть, вот на что.
Он склонился над чем‑то, лежащим около тумбы, в этот момент двигатель стих, и в туннеле наступил непроглядный мрак.

* * *

Темноту наполняли звуки.
Плеск. Бульканье. Журчанье. Приглушенный скрип и лязг за стеной. Цоканье и частый стук позади.
Они усилились, как только погас свет.
– Тварь там не одна, – прошептал Чак.
Заплескалась вода – кто‑то бежал по шпалам. Замычал Лука Стидич. Юна Гало сказала в темноте:
– Я делаю факелы. Один почти готов, но мне нечем зажечь и...
– Их надо сбрызнуть горючим, – перебил я. – Почтарь, у бака широкое горлышко? Отвинти, чтобы факелы можно было внутрь просунуть. Там на дне еще чтото есть...
Я едва не вскрикнул, ощутив рядом движение, и тут же голос монаха произнес над ухом:
– Не шевелитесь никто. Сейчас я... сейчас...
Раздался щелчок, потом бульканье. Возник непривычный запах – вроде какая‑то смесь спирта с бензином, машинным маслом и чем‑то еще. Я вспомнил про раздутый черный портфель, который переложил на полку с задней лавки, когда впервые залез на дрезину.
Цоканье, стук и плеск нарастали. Я встал коленями на лавку, подняв перед собой пистолет и хауду.
Юна сказала с другого конца дрезины:
– Кто‑нибудь, дайте мне зажигалку! Лука, у вас есть?
– У меня есть, – отозвался Чак. – Только я совсем не хочу поворачиваться спиной к тому, что там шумит в темноте.
Жрец промычал:
– В кармане... справа...
Цоканье раздалось совсем рядом, и что‑то прыгнуло на нас из темноты – видно ничего не было, но мы с Чаком почувствовали движение и выстрелили одновременно, причем я с двух рук.
Залп из стволов хауды сопровождался всполохом огня, ярко озарившим туннель.
По нему бежали мутанты.
Они двигались молча и очень целеустремленно, будто гончие, почти настигшие дичь.
Некоторые бежали по потолку, другие скакали по рельсам, опустившись на четвереньки. Двое далеко опередили остальных, и один из этой пары прыгнул. Дробь отбросила его назад, тварь свалились между рельсами. Краем глаз я увидел Почтаря: стоя на краю дрезины, он занес над головой стеклянную емкость размером с трехлитровую банку, с узким горлышком, из которого свисала скрученная жгутом тряпка.
– Огня мне! Огня! – крикнул монах.
– Чак, зажигалка! – Я бросил разряженную хауду и протянул правую руку, продолжая стрелять из пистолета в левой.
– Сейчас... погодь...
Он сунул мне в ладонь зажигалку из гильзы, и я повернулся к Почтарю, чиркая колесиком. Оно сухо трещало, сыпало искрами.
– Огня! – вопил монах. – Зажгите ее!
– Патроны кончились! – прорычал Чак. – Заряжаю!
Выстрелы смолкли. Вспыхнул синий огонек, в его свете я увидел край емкости, внутри которой плескалось что‑то темно‑рыжее, и свисающий из горлышка фитиль. Поднес зажигалку к нему. Ткань вспыхнула. Я крикнул:
– Кидай!
Огонь тут же охватил весь фитиль, успевший хорошо пропитаться горючей смесью из емкости. Монах швырнул банку в мутантов и прокричал, падая на пол:
– Ложись! Ложись!
Ударом кулака в плечо я сбросил карлика на Почтаря, а сам повалился с другой стороны дрезины. «Коктейль Молотова» взорвался, залив огненным дождем стены туннеля и мутантов.
Загудело пламя, по воде за дрезиной растеклась лужа огня. В темно‑красной буре заметались тела, одного мутанта вынесло к нам, я выпустил в горящую голову последнюю пулю, вскочил и стал перезаряжать пистолет. За рычагами выпрямилась во весь рост Юна с факелами в руках – один из монтировки, второй из разводного ключа.
По другую сторону дрезины показались головы монаха и карлика.
– Отступаем! – крикнул я, хватая за плечи Луку Стидича, который тяжело ворочался под рычагами.
Юна спрыгнула. Я стащил Луку с дрезины и помог сделать несколько шагов. Пламя в туннеле угасало, на полу дергались обгоревшие тела, другие мутанты отступили назад.
– Когда погаснет, они за нами побегут! – Чак бросился прочь по рельсам. На ходу он забрал у Юны факел и побежал дальше, подняв его над головой.
Девушка отдала второй факел Почтарю, мы с ней подхватили Луку, который едва ковылял, и поволокли его вперед, поднимая брызги.
Стало темнее – пламя почти погасло. Чак впереди крикнул:
– Тут зал!
Туннель закончился, и возле моего правого плеча потянулся край перрона.
– Наверх, все наверх! – Почтарь, первым последовав своему совету, полез на перрон.
– Держи его, – сказал я Юне и, когда она обхватила Луку за плечи, поспешил за монахом.
Чак, успевший убежать вперед, развернулся и кинулся обратно. Улегшись грудью на край перрона, я протянул вниз руки:
– Давай!
Девушка подтолкнула Луку. С повязки на лице текла кровь, запрокинутая голова моталась из стороны в сторону – жрец потерял сознание. Я схватил его под мышки, рядом засопел Почтарь, помогая мне тянуть раненого вверх. Факел монах бросил рядом, тот шипел, плевался искрами, и в свете его я разглядел надпись, выложенную на стене. Часть плиток упала, но я смог прочесть:

П Е Р В О М А Й С К А Я

Когда мы втащили Луку на платформу, подбежавший карлик закричал Юне:
– В сторону! Отойди, говорю!
Он отпрыгнул к стене, на которой была надпись, девушка, наоборот, шагнула к перрону, и тогда Чак трижды выстрелил в туннель. Пламя в глубине его погасло, мутанты бежали к станции. Один, вырвавшийся далеко вперед и получивший три пули в грудь, упал на выходе из туннеля.
Я ухватил Юну за руки. Чак с разбега подпрыгнул, подтянулся, Почтарь за шиворот выволок его наверх. Мы встали на краю платформы, я взял один факел, Чак – другой. Почтарь с девушкой подняли на ноги Луку Стидича. Неровный свет озарил уходящий в темноту ряд колонн и какие‑то гирлянды, висящие между ними. Под каждой колонной была коническая груда камней, их венчали человеческие черепа.
Из туннеля выбежал высокий длиннорукий мутант, и я дважды выстрелил в него. С этой стороны станции наверх вела широкая лестница, но вход перегораживала ржавая решетка до потолка. В ней была калитка, запертая на засов с большим висячим замком. Я подскочил к калитке, крикнув Чаку:
– Свети!
– У тебя ж свой есть! – Встав возле меня, он повернулся к решетке спиной и поднял факел повыше. В другой руке был короткий кривой нож.
– Где твой пистолет? – спросил я.
– На рельсах выпал.
Почтарь и Юна тащили к нам Луку, его ноги волочились по полу. Я сунул Чаку свое оружие, затоптал огонь факела. Обжигаясь, выпростал из тлеющей ветоши разводной ключ, захватил им дужку замка, как щипцами, и навалился, выкручивая.
– Знаешь, что это за веревки между колоннами висят? – прохрипел Чак. Он спрятал нож, пистолет в дрожащей руке ходил ходуном. – Это кишки, человече! Высушенные кишки... Там кто‑то есть на другом конце зала! У них тут гнездо, понимаешь?!
Если бы замок был новый, я бы ни за что не сломал толстую дужку, но он насквозь проржавел – и она с хрустом переломилась, когда я нажал посильнее. Пронзительно заскрипели петли, калитка качнулась.
– Сюда! – крикнул я, ныряя в нее.
За решеткой обернулся – и едва не вскрикнул, увидев, что происходит в зале.
Из глубины его к нам бежали мутанты. Чак оказался прав – их здесь было много. Наши преследователи вскакивали на перрон из туннеля, мчались между колоннами, вливаясь в основную массу. Впереди всех несся один – крупнее остальных, с длинной костью в руке.
Чак проскочил в калитку за мной. Почтарь и Юна тащили Луку. Вожак мутантов почти догнал их, они не успевали. Карлик, просунув руку между прутьями, выпустил в вожака последнюю пулю, но тот будто не заметил. Он замахнулся костью. Огонь второго факела замерцал, угасая. Почтарь выскользнул из‑под руки жреца, развернулся и спустил тетиву гарпунера.
Дротик с шипением вылетел из трубки, вспыхнувший наконечник вонзился в пасть вожака. Это тоже не остановило его – мутант бежал дальше. Но потом рот его озарился красным светом, и голова взорвалась.
Как только монах следом за Юной, едва удержавшей Луку, вбежал в калитку, я захлопнул ее и просунул разводной ключ в отверстия для дужки замка.
Обезглавленное тело мутанта свалилось у самой решетки. Я подхватил Луку, которого Юна уже не могла тащить, и стал вместе с ним подниматься по лестнице вслед за карликом, скачущим по ступенькам. Девушка, тяжело дыша, шла за нами. Последним, наступая на полы хламиды и сопя, ковылял Почтарь. Факелы больше не освещали нам путь, но теперь они не были нужны – сверху на лестницу падала полоска света.

Глава 15

С квозь проломы в потолке сеялся холодный свет солнца. Однажды я был на «Первомайской», и сейчас вспомнил ее вестибюль с пропускными автоматами, окошки касс, будку дежурной... Теперь узнать все это было трудно. В небольшом зале гуляли сквозняки, стеклянные двери были выбиты, под стенами валялись обломки плитки, листья и всякий мусор.
На станции стояла тишина, лишь снаружи доносился приглушенный шелест листвы.
– Он умирает. – Юна Гало встала на колени возле лежащего навзничь Луки Стидича. – Умирает, а мы ничего не можем сделать!
Девушка склонилась над ним, положив ладонь на замотанный бинтами лоб. Кровь больше не шла, и засохшая повязка превратилась в темную маску с прорезью для глаз. Тело сотрясала дрожь, кожа под нижним краем повязки посинела – мутант своими когтями занес какую‑то инфекцию, которая теперь быстро убивала жреца. Ему бы укол от столбняка, порцию антибиотика да переливание крови... Но здесь это невозможно.
Что происходит с полуавтономной компьютерной программой, чей аватар умирает в виртуальном мире? Она стирается? Отключается? Впадает в спячку, пока ее вновь не запустят? Я профан в программировании и компьютерных играх, наверное, эти мысли показались бы глупыми тем, кто разбирается в таких вещах...
Но сейчас вокруг меня не игра. Не виртуал. Это – реальность, такая же настоящая, живая, как та, до эксперимента. Люди здесь испытывают такую же боль. И так же умирают.
Мы с Почтарем и Чаком стояли вокруг Юны с Лукой и молчали. Рука жреца поднялась, он взял девушку за шею, притянул к себе. Голова дернулась, и Лука произнес хрипло:
– Я должен был... рассказать тебе.
– Что? – спросила Юна. – О чем рассказать?
– Человек. Человек в шестерне.
Я уставился на жреца, не веря своим ушам. Что он говорит?!
– Твой рисунок... Ты знаешь, откуда? Капсула. Мы нашли тебя, когда ты уже... У Тимерлана... Позже пришли к нему... – Слова давались ему тяжело, жрец то и дело замолкал, жадно хватая ртом воздух. – Приехали, но решили не забирать. Старик решил: скажем потом. Капсула... не пытайся достать, умрешь. – Лука попытался приподняться, выпустив шею Юны, уперся локтями в пол, но упал. – Никто не знает, только джагеры. Знак! – Вдруг он повернул голову и уставился мне в глаза. – Тебя я помню, но... Столько лет прошло. Не могу понять, когда видел. У тебя нет знака. Почему?
Я присел на корточки, а Юна сказала растерянно:
– Я не понимаю. Лука Стидич, о чем вы? О моей татуировке? Но при чем тут...
– Про что ты говоришь? – вмешался я, склоняясь над жрецом.
– Знак! – прохрипел Лука, выгибаясь и запрокидывая голову. – Без знака они не могут найти тебя.
– Кто?! – крикнул я. – Кто не может найти?! Что ты знаешь про знак?!
Он молчал. Оттолкнув девушку, я схватил Луку за шиворот, приподнял, повторяя:
– Кто не может найти меня? Ты видел меня раньше? Где?
– Что ты делаешь?!! – Юна заколотила меня кулаком по плечу. – Отпусти его! Отпусти!
Я разжал пальцы – затылок жреца со стуком ударился о бетон.
Чак спросил:
– Чего это тебя разобрало так, наемник? Аж покраснел, болезный. О чем вы толковали? Что за татуировка, что за старик такой, джагеры?
Мы молчали. Карлик с любопытством оглядел нас своими прозрачными глазами, махнул рукой и вскарабкался по груде бетонных обломков к пролому в потолке, за которым виднелись развалины домов на фоне серого неба. Юна все сидела над мертвецом, уставившись в одну точку. Почтарь, засопев, отступил к лестнице. С того момента, как мы поднялись по лестнице, монах постоянно щурился и прикрывал глаза ладонью, а еще сильно сутулился и старался глядеть в пол.
– Мутанты могут сломать решетку и вылезти сюда, – сказал я.
– Не могут, не могут, – откликнулся он. – Видал, какие лупалки у них? Большие очень.
– Хочешь сказать, эти твари привыкли к темноте?
– Как и я. – Монах пошел к турникетам.
Юна выпрямилась, кусая губы.
– Он... – начала девушка.
– Умер, – закончил я. – Извини. Просто эта твоя наколка – единственное, что я помню из прошлой жизни. А то, что он говорил, может быть очень важным.
Она отвернулась.
В моей голове кружились беспорядочные мысли: знак, шестерня, наемник, татуировка... Что все это значит? Надо добраться до Тимерлана Гало, обязательно, и любым способом вытрясти из него все, что он знает!
– Я не понимаю, что делать теперь, – сказала Юна.
– Идем дальше, в Храм.
– Но как туда попасть? И я даже не знаю, о чем говорить с Гестом! Лука должен был что‑то рассказать мне перед встречей с Владыкой. Лука, он... он появлялся в Меха‑Корпе раньше. Я не уверена, но, по‑моему, он был дружен с отцом. Это Лука сообщил ему, что Гест готов предоставить какое‑то оружие против некроза в обмен на помощь в борьбе с мутантами. И я, как дочь главы Корпорации, должна была подтвердить, что Меха‑Корп выполнит свою часть соглашений. После переговоров я должна была остаться в Храме...
Так вот оно что! Я кивнул сам себе. С самого начала, несмотря на все объяснения Юны, мне казалось неестественным, что совсем молодую девчонку отправили на переговоры, от результатов которых зависит жизнь стольких людей и существование такой большой организации, какой, судя по всему, является Меха‑Корп. И дело было даже не в том, что в привычной мне реальности эти вопросы почти всегда решали мужчины, – просто видно было, что Юна Гало, как бы она ни пыталась казаться опытной и бывалой, еще почти подросток. И ее послали разговаривать с очень важными людьми, правящими Орденом Чистоты? Торговаться с ними, добиваться выгодных условий? Теперь все стало на свои места: Юна Гало как дочка главы Механической Корпорации – просто заложница. После переговоров она будет сидеть в Храме и одним своим присутствием гарантировать, что Меха‑Корп выполнит свою часть сделки.
Девушка тряхнула головой.
– Нам все равно надо обязательно попасть в Храм. Это единственный шанс спасти Арзамас. Я буду говорить с Владыкой и постараюсь убедить его.
– Нельзя здесь оставаться, нельзя. – Почтарь, обойдя зал, приблизился к нам. – Это ж самый восток Большой Московии, тут только зверье, мутафаги да братва медведковская шастает.
– А они откуда здесь? – донеслось сверху. В проломе показался карлик. – Здесь же ничейные территории.
– Недавно пришли, – сказал Почтарь.
– Да ты откуда под землей своей знаешь?
– По верху люди идут – а внизу эхо отдается, – непонятно ответил монах. – Мне внизу все слышно, все видно, когда нужно. Вам в Храм надо идти, больше некуда.
Снаружи раздался стук и шорох осыпающейся земли. Юна Гало зажмурилась, сжав кулаки, замерла на несколько мгновений, потом открыла глаза. Потерла ладонями щеки.
– Да, идем, – сказала она прежним решительным голосом. – Но сначала похороним Луку.
– Ну так чего вы там топчитесь? – проворчал Чак, по‑прежнему стоявший в проломе. – Мне одному могилу копать?
Мы вышли на поверхность. Когда‑то здесь была обычная московская улица, а теперь – растрескавшаяся, в рытвинах, заросшая кустами и бурой травой асфальтовая полоса и руины вокруг. Стояла тишина, по высокому серому небу ползли облака. Прохладный ветер шелестел пожухлой листвой деревьев, растущих между развалинами жилых домов. Где‑то далеко едва слышно гудел мотор.
Мне вдруг захотелось взлететь. Возникло ощущение, будто я в кабине самолета – но не своего штурмовика, а в легком спортивном самолетике, парю на потоке восходящего воздуха, отключив мотор... Юна упоминала каких‑то небоходов с их дирижаблями. Интересно, есть у них самолеты? Пусть простенькие, типа того, в котором я хотел возить туристов на острова. Если мне суждено остаться в этой реальности, надо обязательно найти небоходов. Я не подземный крот, вроде Почтаря, но и не наземный житель. Мне нравится небо.
Чак стоял у стены полуразрушенного здания станции, сжимая обломок доски. Он успел раскидать камни и осколки бетона на небольшом пятачке и даже немного разрыть землю.
– Ну, помогайте! – Карлик вонзил острый скол доски в землю.
Я прикинул, что Чак ушел копать могилу еще до того, как Лука Стидич умер – была в этом какая‑то циничная расчетливость, – но вслух ничего не сказал.
Почтарь, оказавшись снаружи, совсем сгорбился, прикрыл глаза и накинул на голову капюшон, стянув его края шнурком.
– Чем копаешь? – глухо пробубнил он. – Вот этим, этим сподручнее.
Монах расстегнул хламиду, распахнул полы. Под ней на ремешках висело много всего, и среди прочего – небольшая раскладная лопатка. Пока Почтарь отстегивал ее, я спросил у Чака:
– Сколько у тебя ножей и патронов? Дай мне их.
– Ножи? Ползуна тебе в зад, а не ножи, – откликнулся он. – Я без ножиков своих как без пальцев. Два их у меня – и ты ни один не получишь. А патроны – ладно, бери...
Хауда и один из пистолетов Луки остались внизу. Взяв патроны, я пересчитал их и сунул в карман куртки. У меня нож, у Чака их два, у Юны кинжал. Да гарпунер Почтаря... хотя его, скорее всего, можно не считать. Вон как монах жмурится и морщится на свету.
Доска Чака и лопата Почтаря со стуком ударяли в каменистую землю. Юна спустилась в вестибюль станции, а я, отойдя немного в сторону, залез на опрокинутую железную тумбу.
И понял, что гул мотора стал громче. Он приближался.
Я поспешил обратно, увидел, что могила почти готова, и сказал:
– Прячемся, едут.
Мы с монахом и Чаком залегли за тумбой.
– Юна! – позвал я.
– Что? – откликнулась она, высунувшись из пролома.
– Слышишь мотор?
– Сюда едут?
– Да. Мы спрятались, не выходи пока.
Гул стал громче.
– И еще, – добавил я, – погляди, что у жреца под плащом. Нам сейчас все пригодится. Когда назад пойдешь, патронташ его захвати.
На улице показался автомобиль. Он сильно отличался от сендеров, которые я видел у кетчеров и монахов: если те напоминали багги, то этот больше смахивал на угловатый микроавтобус. Весь покрыт клепаными листами железа, с плоской крышей и далеко выступающим вперед прямоугольным капотом. Окна закрыты броней, вместо лобового стекла – щель между горизонтальными шторками.
Чак приподнялся, разглядывая его, и сказал:
– Медведковские, некроз им в печень.
По периметру крыши были наварены железные штыри, к которым крепились штанги ограждения. За ними прятались люди, во все стороны торчали стволы ружей и обрезов. Овальные листы металла наполовину прикрывали небольшие для такой тяжелой махины колеса. Этакий броневик кустарного производства. Он явно не предназначался для передвижения по серьезному бездорожью, скорее уж для ведения боевых действий в городских условиях. Вернее, в условиях городских развалин. Из выхлопной трубы валил дым, двигатель громко гудел, звук этот далеко разносился по пустынной Москве.
Давя кусты, броневик проехал мимо станции.
– Это ничейные территории, – тихо сказал Чак. – По крайней мере, так было, когда меня в последний раз заносило сюда. Чё они тут патрулируют? Что‑то непонятное происходит... Почтарь, э?
– Не знаю, не знаю, – откликнулся тот. – Я наверху не хожу, я внизу хожу. Идемте, пока назад не поехали, жреца похоронить надо.
Броневик свернул вправо – я не помнил точно, как называлась та улица на краю Измайловского лесопарка, кажется, как и станция, Первомайской – и пропал из виду за деревьями.
Из пролома показалась Юна, в руках ее были патронташ, холщовый мешочек и ремень с ножнами для кинжала.
Мы встали. Подойдя к нам, девушка сказала:
– Это кошель Луки, в нем пять золотых. – Она достала монеты. – Два тебе, Разин, два Чаку. Тебе я должна еще три, так?
– Вроде того, – кивнул карлик, забирая деньги.
– А тебе еще пять, наемник. Почтарь... – Девушка повернулась к монаху. – У меня остался один золотой, и если...
– Не надо, не надо, – затряс он головой. – Зачем деньги под землей?
– Ты не пойдешь с нами?
– Нет! – Почтарь сразу заволновался, засопел, сгорбился больше прежнего. – Не для меня тут всё, не люблю, плохо... светло, солнце как светит, а?
– Чего? – переспросил Чак. – Пасмурный же день. Не, я вообще не понял, так а куда ты пойдешь? Назад, что ли?
– Назад, назад, – согласился монах. – Вниз, а куда ж еще?
– Да как тебе сказать... – Чак широко махнул рукой. – Вокруг куча направлений, куда можно идти. Вот с нами, к примеру. А внизу мутанты. Сожрут тебя.
– Не сожрут. Проберусь, пролезу. Дрезину надо починить, рычаги... Я пройду, смогу, я такой.
Глядя на его сутулую фигуру, крысиное личико, маленькие цепкие ручки и бегающие глаза, я подумал: да, монах именно такой. Без нас, шумных и говорливых, он тихо пролезет под носом у мутантов, починит свою дрезину и растворится в темноте туннелей.
– Но куда нам теперь? – спросила Юна.
– Там, – Почтарь показал в сторону, куда уехал бронированный автомобиль, – колесо, большое такое, знаете?
– Я знаю, – кивнул Чак. – Вокруг понтоны и дома на сваях, рыбари там живут.
– Точно, точно, колесо на том краю кратера, от него дальше идет Соколиная речка. А на этом...
– Соколиная? – перебил я, и все посмотрели на меня. – Почему она так называется?
Почтарь развел руками:
– А может, потому, что до Погибели так это место называлось. Трещина там от кратера идет, вот тебе и речка. По ней почти в центр Большой Московии приплыть можно.
«Правильно, раньше так называлась гора», – хотел сказать я, но не сказал.
– Ну и вот, – продолжал монах, – а на этом берегу застава Храма. Там братья с оружием, всегда пять‑семь человек дежурят, братья мои, монахи. Люберецкие кормильцы туда подводы для Храма привозят: мука, хлеб, картофель... Подряд у них от Ордена. На заставу привозят, а дальше братья сами уже.
– Но сейчас весь кратер затопило, – напомнила Юна.
– Верно, верно! Мимо заставы окружная дорога идет. Когда сухо, когда вода на дне только, по дороге братья товар кормильцев дальше в Храм везут. А в сезон дождей, когда затопит, на то баркас имеется. Братья на нем плавают на другую сторону, мимо колеса и по речке дальше. Он и сейчас у заставы должен быть к причалу привязан. Они вас и переправят на баркасе, а? – Он вдруг с тревогой оглядел нас. – Плавать‑то никто из вас не боится?
– Я – нет, – сказал Чак как‑то чересчур уж решительно. Мы с Юной покачали головами.
– Ну вот и хорошо, и правильно. Потому что я боюсь очень, – признался монах. – Та́к вот в Храм и попадете.
– А нам обязательно через этот кратер переправляться? – спросил я. – Может, лучше обойти?
– А как же! – Почтарь даже руками всплеснул. – А куда ж еще? Обойти! Ишь удумал! На севере руины, шлак спекшийся, мутафаги там, волки‑панцирники, ползуны. Дорог вообще нет. Там не пройти вам, а вернее, может, и пройти, но долго слишком. День, два, три... А с юга обходить – не‑е... Воды там много, болота между домами, отрава в воздухе, задохнетесь. А не задохнетесь – к сроку все одно не поспеете в Храм. На баркасе скорей всего выйдет. Потому идите осторожненько, бандитов только стерегитесь. Сами видали машину ихнюю. Ну что, пора жреца хоронить? А то плохо мне, голову кружит на свету и тошнит, эх! Отвык, отвык от поверхности, почитай, больше сезона наверх не совался.
– Хорошо, – сказала Юна Гало, застегивая ремень с ножнами на поясе. – Давайте похороним Луку.

Глава 16

Из пролома в крыше взвилась большая черная птица, похожая на ворона, но с чересчур длинным клювом, хрипло каркнула и полетела над улицей.
– Чак, – сказал я, выглядывая из‑за покосившейся кирпичной стены, – ты знаешь, что такое амнезия?
Карлик задумался, подняв белесые брови, и покачал головой:
– Не‑а, никогда не слыхал такого диковинного словца.
Я пробирался первым, за мной Юна, замыкал Чак. Мы двигались по краю улицы, стараясь не углубляться в развалины, но и не выходить на свободное пространство. Асфальт густо порос кустами, проехавший недавно броневик оставил в них широкую прореху.
– Амнезия – это потеря памяти, – сказал я, провожая взглядом птицу. – Так вот, у меня амнезия.
– Перепил недавно? – с издевательским сочувствием спросил карлик. – Бывает, я тоже как‑то...
– Нет, не в том дело. Я не знаю, в чем причина. Не помню ничего о своей прошлой жизни, кто я, откуда – вообще ничего.
– Ты серьезно, человече? – Тон его изменился. – Э, постой, а имя твое?
Я выглянул из‑за угла двухэтажного дома – судя по всему, бывшего продуктового магазина. Мы давно пересекли Первомайскую улицу, что стало ясно по надписи на табличке, которую Чак вытащил из‑под камней, и приближались к границе Измайловского лесопарка... То есть кратера, окруженного невысокой насыпью и залитого водой. Часть приземистой дамбы вокруг кратера видно было даже отсюда.
– Имя вспомнил, – сказал я. – И еще кое‑что. Но чем занимался раньше, кем вообще был – нет.
– А откуда на тебе комбез этот чудной?
Юна прижалась к стене позади меня, за ней стоял карлик. Чтобы двигаться дальше, надо было пересечь пустое пространство, но я не спешил.
– Тоже не помню. Я пришел в себя на холме, прямо посреди пятна некроза. И некроз меня не тронул, я не заразился. Спустился оттуда, наткнулся на Юну... Потом еще были кетчеры, а позже в поселке нефтяников мы встретили тебя.
– Святой мутант! – произнес Чак удивленно. – Так это не шутка, ты и вправду ничего не помнишь? А может, ты из‑за некроза память потерял?
Посмотрев на него, девушка спросила:
– Почему ты так сказал?
– Как сказал? – Карлик отвел взгляд.
– Ты произнес это... эти слова. Про святого, сам знаешь, кого. Ты кем был раньше, Чак? Этот глаз у тебя на лбу...
– Я же сказал, сестричка: вором.
– Воры не делают себе такие татуировки.
– Ты много знала воров? Лучше скажи, о чем это бормотал Лука перед смертью? Что там про джагеров и про то, что тебя нашли?
– Я не знаю!
– Да ну?
– У каждого из нас что‑то такое было в прошлом. – Я не хотел, чтобы между ними начался спор. – Сейчас не время про это говорить. Пошли, надо быстро пройти перекресток.
Выскочив на свободное пространство, я побежал через кусты, но остановился, услышав возглас Юны:
– Глядите!
На другой стороне улицы была длинная стена – все, что осталось от жилого дома. На ней боком к улице сидел мутант. Одной рукой он уперся в кладку, другую свесил вниз, повернул к нам голову и смотрел не моргая. Не такой, как те, в подземельях, – ниже, более мускулистый, поросший короткой шерстью, с гривой темных волос. Если бы не шерсть, издалека он бы напоминал Тарзана.
Я поднял пистолет. Чак, догнав меня, зашипел:
– Пошли, пошли! Они стаями ходят, если он других позовет... Быстро отсюда!
Мы заспешили дальше, пистолет я не опускал. Существо сидело в той же позе, поворачивая голову вслед за нами, и вдруг я понял, что в опущенной руке оно держит ружье с потускневшим от времени стволом и замотанным тряпками прикладом, едва заметное на фоне стены.
Так мутанты разумны?.. В подземельях мне показалось, что они скорее вроде обезьян – то есть какие‑то мозги есть, но это именно звери, – однако если у него ружье... Никакая обезьяна не способна пользоваться огнестрельным оружием. Хотя, может, мутант просто нашел его в развалинах и использует как дубинку? Но тогда он взял бы оружие за ствол, а не держал бы его так, будто в любой момент готов выстрелить.
Мутант привстал, отвернувшись от нас, поднял руку.
– Сейчас своих позовет! – выдохнул Чак. – Бежим!
Но тут существо на стене, повернувшись другим боком к улице, уставилось в сторону невысокой дамбы, окружающей котлован впереди.
С той стороны донеслись приглушенные выстрелы.
– Бежим! – повторил Чак. – Пока он отвлекся!
Мы быстро достигли конца улицы. Если бы дело происходило в знакомой мне Москве, перед нами открылся бы Измайловский лесопарк, но теперь там были широкая земляная дорога – та самая, окружная, которая, как говорил Почтарь, идет по краю всего котлована, – и низкая насыпь, отделяющая ее от склона. Справа шелестели на ветру кроны деревьев, а прямо впереди на дамбе стояла двухэтажная бревенчатая постройка, обложенная мешками, с железной мачтой на крыше и балкончиком.
Под дамбой стоял броневик. Из окошек и с балкона по нему стреляли, а от броневика в две стороны ползли люди. Облачка порохового дыма то и дело взвивались над ними.

* * *

Лежа за поросшим поганками влажным пнем на склоне дамбы со стороны кратера, я сказал:
– Баркас отсюда кажется целым.
Между пнем и кромкой воды было всего несколько метров. Дул ветер, на берег внизу набегали мелкие волны. На другой стороне кратера, напоминавшего здоровенный котлован, маячил едва различимый силуэт колеса обозрения, стоявшего когда‑то на краю Измайловского лесопарка.
– Много таких кратеров в Москве?
Лежащий рядом Чак поправил:
– Москвой только центр кличут. А это – Большая Московия. И кратеров здесь три.
– И все на востоке?
– Ага.
Я прикинул: диаметр километра три‑четыре. Боеголовки баллистических ракет запрограммированы на взрыв в воздухе, чтобы ударную волну не погасили строения и ландшафт. Но тут ядерный заряд взрывали, кажется, под землей, близко к поверхности. Такие взрывы сопровождаются землетрясением, на дне кратера часто образуется озеро... То есть применены какие‑то тактические мины с атомной начинкой. Но для чего? Получается, промзону хотели разрушить и запасной командный пункт с его аэродромом. Возможно, еще ветку правительственного метро. Серьезные дела здесь творились, хотя на Третью мировую не тянет. Интересно, Кремль цел? И если да, то кто там хозяйничает теперь?
И еще интересно – где находится Храм? Судя по всему, это очень важное место, значит, оно где‑то в центре должно быть? Или нет?
Юна, стоявшая за деревом неподалеку, выглянула изза ствола и сказала:
– Нам надо попасть на баркас.
– Как? – откликнулся карлик.
– Доплыть.
Он поморщился. Мы находились недалеко от заставы монахов. От берега под ней отходил настил на торчащих из дна сваях, неподалеку на волнах покачивался баркас, к причалу от него тянулся канат. Необычная посудина: насколько я мог разобрать, ее склепали из десятка легких лодочек, на которые положили палубу с низкой оградой, сзади поставили три навесных мотора, а в передней части сколотили фанерную будку. Над крышей будки торчала железная мачта, такая же, как над заставой. Паруса я не заметил, но на корме стоял еще генератор – наверное, навесные моторы сами по себе не работают и питаются от него.
От тыльной стены дома по склону насыпи к причалу вела рассохшаяся деревянная лестница.
Из окна на втором этаже высунулся бородач с двумя пистолетами в руках. Он успел выстрелить лишь из одного – внизу грохнуло, и монах выпал наружу.
А потом прямо впереди я увидел трех бандитов, пробиравшихся между деревьями в сторону заставы. Они, как и мы, обошли дом, забрались на дамбу далеко в стороне и теперь подкрадывались к заставе, чтобы атаковать с фланга. Чак, тоже заметивший их, прошептал:
– Все, конец монахам.
– Мы можем им помочь? – спросила Юна, ползком подбираясь к нам.
Увидев между деревьями еще двоих, я покачал головой.
– Пять человек, а у нас только один ствол. Даже если как‑то с этими разберемся, их вокруг заставы еще целая толпа. Сколько в тот броневик могло поместиться? Много.
– Тогда нам надо на баркас, – решила Юна. – Пока медведковские не ворвались в дом. Баркас же недалеко, доплывем.
– Заметят, – сказал карлик. – Ты сама посмотри, он как на ладони из окон.
– Сейчас в окна с этой стороны никто не смотрит. Надо отплыть на баркасе, другой дороги к Храму отсюда нет.
– Можем обойти кратер, – с сомнением предложил Чак.
– Сколько на это уйдет? День, два? Если до ночи я не встречусь с Владыкой, для Меха‑Корпа все кончено!
– Сестричка, да мне наплевать вообще‑то на твою Корпорацию, – пожал плечами карлик. – Мне какое до нее дело?
– А на деньги тебе не наплевать? Ты уже получил две монеты – получишь еще три, если поможешь!
– Пять, – заявил он. – Еще пять золотых. Слышал, наемник за семь тебе помогает, так чего со мной мелочишься?
Она презрительно посмотрела на него и перевела взгляд на меня:
– Тоже хочешь увеличить свою плату, Разин?
Я покачал головой, наблюдая за бандитами. Они исчезли среди деревьев, почти вплотную подобравшись к заставе. Из окон с этой стороны не стреляли – монахи пока не заметили их.
Меня интересовали не деньги, мне надо было во что бы то ни стало попасть в Арзамас и узнать все что можно у ее отца.
– Хорошо, Чак, – сказала девушка. – Семь золотых.
– Ага. И еще, человече, а ты не соврал часом про эти солнечные батареи? У тебя ж, сам сказал, эта... анезия. Ну и как ты про них можешь помнить?
– Не знаю, – ответил я. – Что‑то осталось в памяти, что‑то нет. Про батареи помню.
– Ну от тогда, если мы до баркаса доберемся, ты мне про них все выложишь. Так? Не потом, в Храме, а пока плыть будем. А то вдруг с тобой что случится дальше в дороге?
– Ладно.
– Эх, надо бы, чтоб ты прям сейчас мне все... – начал он, но в этот момент бандиты перешли в наступление и впереди загрохотали выстрелы.
Перескочив через карлика, Юна Гало соскользнула по склону насыпи.
– Ныряйте! – крикнула она. – Хватит болтать!
Я спустился вторым. Зажав пистолет зубами, шагнул в холодную мутно‑зеленую воду. Расстегивая ремень, вошел по пояс. Обмотал ремнем голову, прижав патронташ к затылку. Присел, чтобы брызги не попали на оружие, оттолкнулся ногами от дна. Юна плыла впереди, в доме стучали выстрелы. Я оглянулся – карлик с несчастным видом стоял по щиколотку в воде. Вытащив изо рта пистолет, я сказал:
– Ныряй, а то заметят.
– Да не люблю я ее очень! – едва ли не простонал он.
– Ты же говорил Почтарю, что плавать умеешь.
– Ну, умею... плохо совсем. А! – Он вдруг развернулся и стал карабкаться обратно на дамбу.
– Ты куда?! – крикнул я.
Чак не слушал. Опять сунув пистолет в зубы, я поплыл за Юной – она уже подгребала к причалу.
На ведущей от дома лестнице показались два монаха. Один бежал, второй хромал, цепляясь за перила.
С криком из окна заставы спиной вперед выпал бандит и скатился на мелководье. Вокруг него расплылось темное пятно. Я поплыл быстрее. Юна, добравшись до баркаса, полезла на палубу.
Из распахнутой двери, выходящей на лестницу, выстрелили, и ковыляющий монах упал на ступени. Второй побежал по настилу, когда из дома вывалились бандиты. Свистнули несколько пуль, две или три попали монаху в спину, он упал на доски, раскинув руки. Юна, забравшись на баркас, побежала на корму, от которой к причалу тянулся канат. В руках девушки блеснул кинжал.
Я поплыл вдоль причала, оставив бандитов за спиной. Сквозь выстрелы, все еще звучащие в доме, оттуда донеслось:
– Кто это? Плывет, гляньте!
В воду рядом ударила пуля, я нырнул – и вынырнул уже под настилом, между сваями. Ремень с патронташем почти сразу съехал с головы, хотя пистолет из зубов я не выпустил.
Причал закончился, впереди была обитая досками широкая корма баркаса. Качаясь на волнах, он медленно отплывал.
Доски настила ходили ходуном – медведковские бежали сюда. Я опять нырнул и увидел гибкое тело, метнувшееся в зеленой мути перед глазами... Что за твари тут обитают?! Испуг придал прыти – я вылетел из воды, вовсю работая ногами, выбросил над головой руки и едва не врезался лбом в ограждение. Схватился за доски, слыша рокот мотора рядом, перевалился и рухнул на палубу. Выпустив из зубов пистолет, вскочил.
На корме стояли генератор с баком, закрытые листами железа. От генератора связки проводов шли к трем навесным моторам, средний работал, баркас медленно плыл прочь от настила.
Трое бандитов выстрелили, как только я выпрямился. Юна метнулась за будку в носовой части, а я упал, накрыв голову руками.
И увидел Чака, подплывающего к баркасу. Он колотил ножками по воде, вцепившись в корягу, которую нашел в роще.
– Я! – забулькал карлик, выкатив на меня глаза. – Тут! Помоги!
Медведковские добежали до края настила, ругаясь и выкрикивая угрозы. Один, не удержавшись, упал в воду, вынырнул, оглянулся и поплыл за баркасом. Лежа под ограждением, я свесил руку, скользнув пальцами по бритой голове Чака, подгребшего вплотную к борту, схватил его за воротник и потащил. Карлик придушенно захрипел, вцепился в мою кисть, скользя подошвами по борту.
Раздался выстрел, второй. Пуля расщепила ограду возле моей головы. Я вытащил карлика на палубу, швырнул к будке и сам побежал следом.
За будкой, пригнувшись, стояла Юна. Фанерная хибара была ненадежным укрытием – нормальное ружье навылет пробьет обе стены, особенно если расстояние небольшое, но теперь бандиты хотя бы не могли вести по нам прицельный огонь.
Кинжал девушка вонзила в доски, я выдернул его и осторожно выглянул из‑за угла. Если упавший в воду бандит догонит баркас и попробует залезть на корму, надо будет как‑то разбираться с ним под огнем остальных.
Нет, он уже плыл назад. И медведковские почему‑то больше не стреляли. Они расступились, когда на краю причала появились двое: высокий широкоплечий парень в шароварах и с голым торсом, перетянутым патронными лентами, и узкоглазый человек в наглухо застегнутом темно‑синем френче со стоячим воротником, в штанах с золотыми лампасами и черных сапогах. Сложив руки на груди, он бесстрастно посмотрел нам вслед и что‑то сказал здоровяку. Тот поднял руку – трое бандитов, целившиеся в будку, опустили оружие. Здоровяк повернулся к узкоглазому и заговорил, лицо его было недовольным. Тип во френче молча слушал.
– Святой мутант! – прошептал Чак у меня над ухом. – Это же сам Хэнк Губа.
– Кто? – не понял я.
– Вон тот, здоровый... Хэнк Губа, главарь медведковских. Он, выходит, лично в нападении на заставу участвовал. Но почему?
– Раньше бандиты эту заставу грабили? – спросил я, отползая обратно за будку.
Последовав за мной, Чак покачал головой:
– Чё‑то сомневаюсь я. Хэнк, говорят, умом не блещет, но не совсем же он дурной, чтобы Орден против себя настраивать. Никогда раньше этих монахов никто не трогал, уверен! Что это в Большой Московии происходит, а?
– А кто второй? – спросил я. – Узкоглазый в синем?
– Вот этого не знаю, человече. Впервые вижу его.
– Я знаю, – сказала Юна, и мы повернулись к ней.
– Ну, сестричка, давай, огорчи нас, – проворчал Чак.
– Его зовут Сельга. Сельга Инес, один из старшин Южного братства.

* * *

Гудел дизель, тарахтел подвесной мотор на корме. Как я понял, баркас можно поворачивать, включая один из двух боковых моторов. А если врубить все три, скорость прилично увеличится, но тогда бак быстро опустеет – топлива в нем и так было на самом дне. Это я определил, свинтив крышку с горлышка и сунув внутрь длинную щепу.
В углу будки стоял большой передатчик, перед ним табурет. Усевшись на него, Юна Гало взяла микрофон на шнуре, подкрутила ручку настройки и громко сказала:
– Вы слышите меня? Слышите?
Пока она пыталась наладить связь, мы с Чаком обыскали рубку – наверное, эту будку следовало называть так, – но не нашли никакого оружия, кроме ржавого клинка без рукояти. Зато в тумбе обнаружились скрученный трубочкой лист зернистой желтоватой бумаги и обломок угольного карандаша, и карлик заставил меня выложить все, что я знаю про устройство солнечных батарей. Я рассказал ему то немногое, что помнил про фотоэлектрические преобразователи, про фокусирующие линзы и прочее.
– Ну и где мне взять эти, как их, пластины из кристаллического кремния? – спросил Чак недовольно.
– Твои проблемы, – ответил я. – Хотя наверняка гдето их можно откопать. Неужели в развалинах вы никогда не находили целые солнечные батареи?
– Может, и находили, да кто знал, что оно такое и для чего нужно? А если и знал... либо не работали они, либо топливные кланы старались побыстрее выкупить их у старьевщиков. Топливным все это дело с новыми источниками энергии ни к чему.
Из передатчика сыпанули искры, и шелест помех в динамиках смолк.
– Кто‑нибудь знает, как починить это? – спросила Юна, поднимаясь с табурета.
– Эх, сестричка... – Чак, оставив на тумбе лист бумаги с моими неумелыми рисунками, посеменил к ней. – Что ты мучаешься?
Она вздернула подбородок:
– Я хочу связаться с Храмом. Неужели не ясно?
– И для этого шастаешь по всем частотам? Если это передатчик монахов, так они только с Храмом и болтали. Значит, должна быть кнопка вызова на определенной частоте.
– Ну и где она? И потом, сейчас он вообще сломался. Почини, если умеешь.
Чак, качая головой, походил перед радиостанцией, потрогал рукоятки настройки и сказал мне:
– Так, человече, а ну отодвинь его от стены.
Когда я сделал это, он снял решетчатую панель со станции, проверил аккумулятор, лизнул клеммы и усмехнулся:
– Ну вот, ток есть.
Навесив обратно решетку, карлик отвинтил боковую панель, поковырял внутри – и шипение из динамика полилось опять. Тогда Чак показал Юне на большую черную кнопку, которая висела на скрученных проводах, торчавших из передней панели.
– Это что такое?
– Не знаю, – сухо сказала девушка.
– Ты ж из Меха‑Корпа, вы там все умные, в механике разбираетесь с электроникой. Это та самая кнопка и есть! Видишь, машинка старая, еще до Погибели сделанная, а кнопку эту монахи сами привесили. – Карлик осторожно взял ее, прижав основанием к панели, вдавил пальцем черный кругляш.
Шипение усилилось, в корпусе что‑то щелкнуло, затрещало, будто сработало лепестковое реле, и в рубке зазвучал голос:
– ...На связи. Юрай? Почему внеплановый вызов? Прием!
– Это не Юрай! – Девушка схватила микрофон на проводе, вдавила тангенту. – Монахи убиты! Застава Ордена уничтожена бандитами Хэнка Губы! Вы слышите? Мы плывем на вашем баркасе через кратер. Прием!
– Сначала надо представляться, – проворчал Чак, выходя из будки.
– Кто говорит? – донеслось из динамика.
Я представил себе бородатого монаха в наушниках, сидящего посреди кельи перед похожей радиостанцией, сменщик его спит на лавочке у стены, на шатком столике перед радистом тетрадка, в руках угольный карандаш, он быстро чиркает им по странице, ведя стенограмму радиопереговоров...
Картинка нарисовалась отчетливо, но почти сразу ее сменила другая: блиндаж, с низкого бревенчатого потолка сыплется пыль от близких разрывов, и Костя Верхов по кличке Вершок, склонившись над передатчиком, бормочет в микрофон; на столике перед ним лежит тетрадка в клеенчатой обложке, в руках шариковая ручка, а над блиндажом рокочут вертушки Первой вертолетной дивизии Республики Казахстан... Мой «L‑39» догорает за барханами на юге, а сам я, катапультировавшись, еле добрел сюда, раненный в ногу и плечо, и лежу теперь у стены блиндажа, накрывшись плащ‑палаткой, дожидаюсь эвакуации...
Я моргнул, и картина исчезла.
– ...Мы должны встретиться с Владыкой Гестом! – громко говорила Юна Гало в микрофон. – Сообщите ему немедленно! Вмешательство Южного братства задержало нас. Лука Стидич убит. Я уполномочена...
Мне вдруг захотелось спать – будто пыльным мешком ударили по голове, загудело в ушах, ноги сделались ватными. Широко зевнув, я вышел из рубки.
Чак сидел у ограждения, глядя на далекий берег кратера. Грязная зеленая вода плескалась за бортом, было пасмурно и прохладно, над палубой свистел ветер. Запахнув куртку, я подошел к карлику.
– Вещает открытым текстом? – спросил он, и я кивнул. – Ну, ясно. Теперь все в округе, у кого есть приемники, будут знать, кто, для чего и в каком направлении пересекает кратер.
– Хочешь сказать, в поселке рыбаков нас будут ждать?
– А чего бы и нет, наемник?
Глаза слипались, соображал я с трудом. Пройдя на носовую часть, встал спиной к будке и оперся на ограждение. Сзади рокотал мотор, свежий ветер дул в лицо. Баркас неторопливо плыл по мелким волнам, на которых дробились отражения облаков в высоком холодном небе. Мы пересекли треть воронки, колесо обозрения приблизилось. Очертания его казались необычными. Дело было не только в том, что оно покосилось и в стороны от него расходились нити канатов, – большой металлический круг усеивали какие‑то округлые наросты, будто клубки омелы, растения‑паразита, часто висящие в кронах деревьев. Вокруг основания колеса над водой виднелись приземистые постройки, с двух сторон за ними – полоска берега, а прямо за колесом просвет. Ну да, там же устье этой речки, Соколиной. Или нет? Устье – это место, где река впадает куда‑то, но Соколиная появляется только после того, как вода разливается по кратеру в сезон дождей и начинает вытекать наружу там, где от воронки через бывшую Соколиную гору идет трещина. Значит, течение в другую сторону, и тогда впереди исток реки, а не ее устье.
Вернувшись на корму, я спросил:
– Где заканчивается Соколиная река?
Чак успел лечь на спину, подложив руки под голову, задрал ноги на ограждение и закрыл глаза.
– Посреди Москвы, – сказал он. – Между домами прямо. Вода расходится по подвалам, стекает в канализацию... Там среди домов вроде озерца такого, куда река впадает.
– Но бо́льшую часть времени воды в кратере мало?
Он махнул рукой в сторону центра воронки:
– На самом дне только. Такая лужа круглая, три сотни шагов в обхвате.
– В сезон дождей она разливается на всю воронку, то есть на весь кратер, вытекает наружу через трещину – и тогда получается река?
– Точно.
– Выходит, когда воды мало, место, где стоит колесо, сухое?
– Какой ты смекалистый – страх.
– Но тогда что делают там рыбари?
Чак сел, скинув ноги с ограждения. Из рубки доносился голос Юны, прерываемый помехами и неразборчивым бормотанием в динамике.
– Ну что ты пристал, человече? Рыбари... Надо ж их как‑то называть. А так это обычные людишки. В том месте всегда ветруган сильный, у них ветряки, энергию добывают. Пара мастерских там, чинят аккумуляторы, продают. Еще скважина глубокая, вода есть. Живут себе в домиках таких на сваях, между домиками переходы вроде мостков висячих, к ним снизу полые бочки прицеплены, законопаченные. Как в сезон дождей вода подымется – мостки на поверхности плавают, а как уйдет – они провисают между домами. Там, на краю кратера, не сильно глубоко, это дальше уже река глубже становится. И в том месте вьюны плывут косяками...
– Вьюны? – перебил я, вспомнив гибкое тело в воде, которое увидел, когда нырнул к баркасу.
– Рыба такая, мутафаг то бишь. Хищный. Когда воды мало, вьюны там, на дне кратера, в ил зарываются и помирают в нем. Но перед тем икру мечут. Молодые вьюны прям в иле вылупляются и первое время что‑то в нем жрут – может, трупы всякие, которые в него опускаются... Трупов‑то, понимаешь, много завсегда, этим добром мы их обеспечиваем. Ну вот, а в сезон дождей вьюны всплывают и прут зачем‑то всем скопом по реке аж до самого озера. Хотя не все, вроде самцы только, а самки в кратере остаются. Потом те самцы, что выживут, самые сильные и ловкие, значит, возвращаются к самкам, и все дружно обратно в ил закапываются, чтоб сдохнуть там. А рыбари их каждый сезон ловят сетями. Мясо у вьюнов зеленое такое, вкусное... Ну, и зачем оно тебе все надо, наемник?
Я не ответил – из рубки вышла Юна Гало.
– Они высылают нам навстречу катер, – сказала она.
– Это хорошо, – кивнул карлик. – А где встреча?
– В поселке рыбарей.
– Ага. А вот не полагаешь ли ты, сестричка, что там нас и настигнет Хэнк Губа?
– Я думала про это, но что делать? Был способ связаться с Храмом так, чтобы никто больше не услышал?
Чак покачал головой:
– В том‑то и дело, что не было. Потому я тебя и не стал останавливать... Ладно, будем надеяться, что у Хэнка в броневике нет передатчика. И что никто другой...
– Не надейся, – отрезала Юна. – Про нас уже знают все. Идемте.
Мы вошли в рубку вслед за ней. Девушка подкрутила ручку настройки, увеличила громкость, и стал слышен грубый монотонный голос, который вещал про трех людей: «крепкого наемника с юга», «девку с темными волосами» и «мелкого человека с наколкой на лбу».
– «Мелкий человек»! – возмутился Чак. – Они, мутанты необразованные, не знают благородного слова «лилипут»? Ну хотя бы «карлик»?
Голос продолжал:
– Южное братство заплатит золотом всякому, кто укажет, где они прячутся. Два золотых – тому, кто доставит нам наемника и девицу живыми. Повторяю: эти двое нужны живыми.
– А я, значит, нет! – фыркнул Чак и ударил кулаком по ручке настройки. Голос смолк, карлик развернулся к нам, уперев руки в бока: – Вы двое понимаете, что это значит?
– Примерно понимаю, – сказал я, – но ты можешь объяснить.
– Могу! Да уж, могу! Вот что это значит! Первое: пока мы там крутились, в туннелях, с тем психом‑монахом, из Цитадели сюда прибыл один из старшин Южного братства, этот Сельга Инес. Он вышел на Хэнка Губу и нанял его ловить вас. Вот почему медведковские отважились напасть на заставу – топливные пообещали, что как‑то отмажут их. Защитят от мести Ордена. Второе: им теперь нужна не только ты, сестрица, им теперь нужен наемник! Почему? Да потому что они поняли, какая он ценность! Человек, который по некрозу может шастать туда‑сюда! Не ведаю, прознали об этом другие или пока только братство в курсе... Но если слухи дальше пошли – так за тобой, человече, теперь вся Москва охотиться будет! Причем вот что еще важно: подружка твоя их и мертвая устраивает. Нет ее – нет переговоров, Меха‑Корпу конец, топливным выгода. Но если выживет она... что ж, они не прочь ее у себя оставить – вдруг Тимерлан Гало в живых останется после того, как некроз Арзамас накроет? Семья Гало богатая, даже если Корпорация вся погибнет, будет потом с кого выкуп требовать. Но вот наемник точно живой нужен. Живой и в рабском ошейнике. Третье: у Хэнка Губы, насколько знаю, посудин никаких нету, чтоб по кратеру плавать, потому что раньше медведковским оно не надо было. Но раскатать по бревнышкам ту заставу да смастерить плот – дело нехитрое. Весла еще нужны... хотя у монахов там где‑нибудь в подвале они наверняка валяются. Короче, уже сейчас плот с хэнковской братвой за нами, может, плывет, надо выйти глянуть. И наконец, четвертое, самое важное! К рыбарям нам теперь нельзя. Потому что у рыбарей хоть один передатчик на весь поселок да имеется и они вот эту объяву Южного братства могут...
Юна шагнула к радиостанции, но Чак схватил ее за руку, протянутую к ручке настройки.
– Сестрица! – фальцетом вскрикнул он. – Какая ж ты все‑таки ду... неопытная еще! С монахами собралась толковать опять?
– Ну да, – кивнула она. – Чтобы сказать, что мы высадимся немного в стороне, обойдем поселок и будем ждать баркас дальше на берегу реки.
– Точно, молодец, соображаешь! – притворно восхитился карлик и отпустил ее руку. – Давай, выходи на связь...
Юна растерянно посмотрела на меня.
– ...со всей Москвой, – заключил он.
– Тебя услышат и медведковские, если в броневике все же есть рация, и рыбари, – пояснил я.
Закусив губу, она отвернулась. Смилостивившийся Чак сказал:
– Хотя сама мысль правильная, сестричка. Так и сделаем – просто никому о том докладывать по радио не будем.
– Но мы доберемся до берега реки уже поздно вечером, – возразила она. – Как в темноте увидеть катер монахов? Она широкая...
– Не очень‑то и широкая, – возразил он. – Да и огни монахи наверняка включат, чтоб не врезаться куда по ночному времени. Окликнем их как‑нибудь с берега.
– Если у них будет работать мотор, не услышат, – возразил я. – А он будет работать, они ж против течения сюда пойдут.
– Значит, смастерим плот какой из веток, – отмахнулся карлик. – Это нас потом волновать будет, а сейчас надо поворачивать, потому что течение прямиком к реке, то есть к рыбарям нас несет, плюс мотор туда же...
Он замолчал. Мы все замолчали. Наступила тишина.
И в тишине этой стало ясно, что мотор баркаса тоже молчит.
Причем я даже не заметил, когда он отключился.

 * * *

– Смотрите, что я нашла в тумбе. Лежала в глубине. – Обойдя рубку, Юна Гало показала нам деревянную подзорную трубу. По корпусу шла широкая трещина, залитая прозрачной смолой.
Мы с Чаком сидели у ограждения на носу, разглядывая поселок рыбарей. Над крышами домов, соединенных плавучими мостками, крутились ветряки, в центре высилось колесо обозрения.
– Чак, как там наш ствол?
Пробурчав что‑то, он ушел на корму, где мы разложили на просушку патроны и пистолет. Я взял у Юны трубу.
То, что издалека напоминало клубки омелы, оказалось постройками рыбарей. Они приспособили к колесу свои домики из досок, фанеры и жести, используя вместо фундаментов железные люльки, в которые когда‑то садились граждане, желавшие обозреть Измайловский лесопарк с высоты. Домики будто скворечники облепили конструкцию, примерно на четверть ушедшую в воду. В окошках горел свет, между постройками тянулись веревочные лестницы и гибкие, качающиеся на ветру мостки.
Я опустил трубу. Мы подплывали к поселку с востока, и колесо высилось точно на фоне закатного солнца – силуэт казался аппликацией из черной бумаги, наклеенной на большой бледно‑розовый круг.
Ниже в вечерней тени прятались свайные домики. Между ними изгибались ряды торчащих из дна палок, к которым крепились сети. Там был настоящий лабиринт, по такому можно пройти, только если знаешь фарватер. А если не знаешь, надо швартоваться на этой стороне поселка и идти по нему пешком.
Подбежал Чак. Сунув мне пистолет, выхватил из рук трубу и поспешил назад, на корму.
– Что ты увидел? – спросила Юна, но карлик не ответил, и девушка пошла за ним.
Я оглядел пистолет, достал один патрон... Черт знает, будет стрелять или нет. Вроде все просохло, но порох может не вспыхнуть.
Течение медленно несло нас к поселку рыбарей, озаренному светом электрических и масляных ламп, свечами и факелами. Дул сильный ровный ветер, с тихим гудением вращались ветряки, слышались голоса, детский смех и плач. Прямо по курсу, наискось от скопища домиков, в нашу сторону отходил длинный причал. Слева от него перед приземистой фанерной развалюхой на краю настила сидела женщина и стирала белье, которое доставала из большой корзины, стоящей рядом. У открытой двери устроившийся в кресле‑качалке мужчина точил длинный кривой клинок, похожий на лезвие косы. У ног его ползали двое детей.
Чак с Юной подошли ко мне.
– Что? – спросил я, не оборачиваясь.
– За нами плывет большой плот, – сказала Юна.
– Далеко?
– Да, – ответил карлик. Присев у ограждения, он положил трубу и уставился на поселок впереди. – Не видно толком, кто на нем. Хотя и так ясно, что медведковские. Много их там, веслами гребут. И вроде синее чтото маячит... То есть френч старшины из Южного братства.
– Пусть плывут, все равно мы уже почти в поселке, – сказал я.
Рыбари занимались своими делами внутри домов, ходили по мосткам, кто‑то чинил сеть, несколько человек конопатили лодку посреди квадратной пристани.
Юна спросила:
– А если они набросятся, как только причалим?
– Вроде местные на нас не очень пялятся, – проворчал Чак. – Либо пока никто не услышал, что за нас награда назначена, либо не сообразили еще, что это мы и есть. А то б сбежались уже, гам бы подняли... Значит, причаливаем тихо, идем через поселок на ту сторону. Вернее – наискось так идем, чтоб к берегу выйти. А потом как и хотели: вдоль берега Соколиной чуток дальше отходим и там тихо ждем, пока катер подвалит. Он вот‑вот здесь должен быть.
– А медведковские? – уточнил я.
– Они не прямо сейчас к поселку подгребут. Время есть.
– Но когда подгребут – увидят баркас и поймут, что мы где‑то тут. Оставят плот, перейдут поселок, разделятся и станут прочесывать берег.
– Я надеюсь, катер монахов доплывет сюда раньше, – сказала Юна. – Если он вышел сразу после того, как я связалась с Храмом, то уже должен быть совсем рядом.
– Ну хорошо, но как нам пристать? Ни весла нет, ни...
– Эй! – донеслось со стороны поселка.
Нас несло к самой середине косо выступающего в воду причала. Перед ним торчали концы палок, воткнутых в дно, между палками тянулась веревка, украшенная клочками пестрой ткани, трепыхавшимися на ветру. От нее в воду уходили веревки потоньше.
На конце причала сидел, свесив ноги, костлявый парень в закатанных до колен штанах и косынке на голове. В одной руке он держал кривой тесак из лезвия косы, в другой шест с крюком на конце. Наверное, им рыбарь мог приподнимать участки сети между палками, чтобы проверить, есть ли улов.
– Куда претесь? – спросил парень хрипло.
– Знаменитое рыбарское гостеприимство, – пробормотал Чак. – И знаменитые рыбарские кривые ножи для потрошения вьюнов... Которыми также очень сподручно потрошить человеческое брюхо.
– У нас заглох двигатель, – громко сказал я. – Помоги причалить.
– Помо‑очь... – протянул он. – С чего мне помогать?
– Иначе баркас сломает палки и порвет твою сеть, – пояснил я.
Рыбарь кивнул:
– Точно, отдадите мне свою скорлупу за это. И свою шлюху.
– Шлюху? – холодно повторила Юна Гало и огляделась. – Я не вижу тут ни твоей матери, ни сестры. Кого ты имеешь в виду?
Рыбарь сплюнул в воду. Перехватив поудобнее тесак, положил шест и подобрал ноги, готовый вскочить. Мы были уже совсем близко – еще немного, и широкий нос посудины начнет сминать сети. Я быстро огляделся. Людей вокруг много, но рядом никого, ближе всех женщина с бельем, слишком занятая стиркой, чтобы обращать на нас внимание, и мужчина в кресле‑качалке... но он вроде заснул. Еще дети ползают, но они совсем маленькие.
Парень наблюдал, как мы плывем мимо причала. Настил с бортом разделяли всего пара метров. И лишь немногим больше оставалось теперь между носом баркаса и сетями.
– Не вздумай совать ему золотой, – тихо сказал мне Чак. – Слишком круто для этого места. Он позовет соседей, и они прирежут нас, просто чтоб посмотреть, нет ли у нас еще денег.
Рыбарь пружинисто вскочил. Я подхватил с палубы трубу, отошел немного назад и с разбега прыгнул через ограждение.

Глава 17

– Ну вот, трубу ты сломал. – Карлик склонился над лежащим навзничь рыбарем, на лбу которого вспухла большая шишка, а редкие грязные волосы, торчащие из‑под косынки, потемнели от крови.
– И черт с ней, – пробормотал я, оглядываясь.
– Кто с ней? – не понял он. – Что это ты сейчас сказал? Черт – это что за мутафаг такой?
После короткой драки с рыбарем, закончившейся подсечкой и двумя ударами подзорной трубой, я при помощи шеста с крюком притянул баркас к причалу. Чак, прыгнувший за мной, привязал к ограждению канат, после этого Юна Гало перешла на причал, оглядела рыбаря и сказала:
– Надо его связать. А лучше сразу в воду сбросить.
Рыбарь застонал, не открывая глаз. Наклонившись, Юна сдернула с него косынку, скомкала и запихнула ему в рот. Семейство рыбарей по‑прежнему не обращало на нас внимания. Или делало вид, что ничего не замечает.
Мы связали парня веревкой, найденной у стены сарайчика в начале причала. Внутри на козлах стояла легкая плоскодонка, там пахло смолой и свежими опилками.
Тесак для Чака оказался великоват, и я забрал его себе, хотя толком орудовать этой штукой без тренировки не смог бы: рукоять торчала под углом к изогнутому клинку, заточенному только с одной стороны, бить им следовало скорее как серпом, но для серпа он был слишком длинным.
Стемнело; тускло светились окна хибар, скрипели доски под ногами рыбарей, внизу гулко плескалась вода. Колесо обозрения высилось над поселком, окруженное неровным кольцом огней.
– Кто‑нибудь из вас бывал здесь раньше? – тихо спросил я, когда, обойдя сарай, мы оказались в начале целого лабиринта настилов, мостков, домиков и проток между ними.
Юна покачала головой, а Чак ответил:
– Да я везде бывал, человече. И у рыбарей тоже, а как же. К нему надо идти, – он уверенно показал на колесо, – а дальше влево взять, так и попадем на берег.
Мы миновали несколько домов. Люди вокруг не обращали на нас особого внимания. Когда перешли очередной мосток, Юна сказала:
– Надо купить лодку.
– Зачем? – удивился Чак.
– Навстречу монахам поплывем.
– У нас же только золотые, – напомнил я. – А он говорит, их тут нельзя показывать.
– В кошеле Луки есть несколько мелких монет.
– Так почему ты раньше не сказала? – удивился я. – Мы могли бы просто заплатить этому малому, чтобы помог причалить, и мне бы не пришлось...
– Он назвал меня шлюхой!
– Ну так и что? – вмешался Чак. – А так он выпутаться может, веревка‑то совсем гнилая, или его найдет кто‑нибудь, развяжет – что тогда?
– Вам надо было сбросить его в воду, а не связывать, – отрезала Юна и отвернулась.
Я сказал карлику:
– Лодка – это хорошая идея, но нам оружие еще нужно. Мы даже не знаем, стреляет ли пистолет. Где здесь можно стволы раздобыть?
– Лавки в нижней части колеса есть. Одну, кажется, люберецкие кормильцы держат, скорее всего меняют там свои продукты на рыбу у местных. В другой, наверно, мелочовкой всякой торгуют. Да и оружие там должно быть. Только серьезных стволов тут не ищи, это бедное место, в лавках всякая дрянь.
– Нам бы сейчас все что угодно пригодилось. Успеем подняться туда до того, как сюда приплывут медведковские?
Карлик, оглянувшись, подергал серьгу в ухе.
– Да мутант его знает, человече! По всему, должны успеть, бандюки все же далековато были. Но, ползуна вам всем в глотку, не нравится мне это место! Не глядите, что здесь покойно так, по‑вечернему, расслабленно, тихо и на нас вроде не смотрит никто. Рыбари на всю восточную Московию известны. Лиходеи они и душегубы. Думаете, только вьюнов ловят да торгуют ими? Нет, они и набеги устраивают в сезон дождей... Всем скопом на лодочки свои садятся да вдоль берега плывут, как поселок какой увидят – наскакивают ночью, всех вырезают, добро забирают. Короче, тревожно мне тут.
– Мне тоже здесь не нравится, но нам нужно оружие. И потом, ты знаешь, что впереди? Кто там по берегам может ночью шастать?
– Это да, – согласился Чак. – Без оружия ночью в Москве нельзя. И в лодке опасно, и пёхом.
Из окон домов лился свет, отблески его дрожали на волнах. Мы отошли далеко от места, где остался баркас, теперь колесо высилось прямо над нами.
Доска у меня под ногой с треском проломилась, ступня попала в прореху, и я едва не упал.
– Ты поосторожней, человече, – проворчал карлик. – В воде вьюнов полно. У них зубы как иголки такие, да еще и ядовитые. Если вцепится в тебя, а потом его отдерешь, зубы в мясе останутся, и надо побыстрее их вытаскивать, а то распухнешь весь и помрешь совсем.
Я успел поспать, пока течение волокло баркас к поселку, и чувствовал себя гораздо лучше. Вот только есть хотелось все сильнее. Будто прочитав мои мысли, Юна сказала:
– У меня уже голова кружится от голода.
– Если катер отплыл еще днем, то вот‑вот будет здесь, на нем бы и пожрали, – отозвался Чак. – Ну ладно, ладно, не глядите на меня так, подымемся в эти лавки! Только быстро – покупаем жратву, первый попавшийся ствол и сразу сваливаем за лодкой. Ее вон в тех хибарах слева лучше купить, но мотор не обещаю. И золотом не светите. Достань из кошеля своего мелкие монеты... Так, а теперь мне отдай. Платить я буду, и говорить тоже лучше я. Я опытный, а вы какие‑то неприкаянные оба... Одна, понимаешь, важная вся из себя, жизни не знает – на «шлюху», видите ли, обижается! А второй вообще без памяти... Вот же спутнички попались!
– Это ты к нам пристал, а не мы к тебе, – заметил я, останавливаясь на краю очередного настила.
Впереди был огромный круг черной воды, где плясали отражения огней. В нем стояло колесо, дальше домов с настилами не было, только сети, а за ними уже река, текущая между развалинами, которые в темноте напоминали уходящие вдаль холмистые берега.
К основанию колеса можно было пройти по трем сходящимся с разных сторон широким мосткам. Течение в протоке, от которой начиналась река, было сильным, вода громко журчала между сваями.
– Вон эти лавки вроде. – Чак показал на две похожие постройки в нижней части колеса, соединенные длинным канатным мостом.
– Отдай монеты, – велел я.
– Чего? Ты сдурел, человече?
– Помнишь, что было в том объявлении по радио? Девушка с темными волосами, наемник, карлик. Кто из нас самый приметный? Ты.
Юна согласно кивнула, достала из кармана треугольный кусок светлой ткани и стала завязывать на голове.
– У него на лбу не написано, что он наемник, – добавила она, – а я волосы прикрою. А вот тебя ни с кем не перепутать...
– Да вы ж не знаете, как с рыбарями этими дела вести! – запротестовал Чак.
Мы подошли к колесу. От конца настила вдоль центральной стойки шла железная лестница, она заканчивалась на середине канатного моста, соединяющего две лавки. Сверху доносились голоса, иногда в окнах мелькали силуэты людей.
– Ничего, как‑нибудь договоримся, – сказал я.
Чак, недоверчиво покачав головой, сунул мне в руку пять серебряных монет.
– Ну а мне куда деваться?
– Останься на мосту между лавками. – Показав вверх, я передал Юне две гривны. – Там сейчас никого. Мы быстро.
Ножен для тесака не было, за пояс его не сунуть, а подниматься с такой штукой в руках будет слишком неудобно – пришлось вонзить лезвие в настил. Заберу, когда спущусь, решил я и первым шагнул к лестнице. Поставив ногу на нижнюю перекладину, окинул взглядом колесо, заслонившее полнеба. Мерцали огни, блеклый свет озарял погруженное в воду основание конструкции. Металл проржавел, краска облупилась, массивный железный круг на высоченной стойке поскрипывал на ветру, а еще мне показалось, что он слегка покачивается. Издалека эта штука выглядела надежной, но сколько лет она простояла под дождем и ветром, в воде, да еще и нагруженная куда больше расчетного веса? Коррозия наверняка разъела нижнюю часть, и колесо в любой момент может рухнуть.
Я полез вверх. Когда достиг мостка, тот закачался, закрепленные между нижними канатами доски заскрипели, прогибаясь под моим весом. Пришлось схватиться за верхние канаты, служащие ограждением. Карлик и девушка поднимались следом. Хорошо, что я привык к высоте, к воздушным пируэтам, «мертвым петлям» и «бочкам»... Чак, по его словам, высоту тоже любит, а вот Юне тут не понравится.
Так и оказалось – выбравшись на подвесной мост, она сразу зажмурилась и вцепилась в канат. Открыв один глаз, осторожно глянула вниз, сглотнула. Мы с Чаком осмотрелись. Мосток под нами прогнулся еще больше, он уходил в две стороны под приличным наклоном и заканчивался у горизонтальных железных решеток, приваренных к нижним люлькам, с которых сняли навесы. На решетках стояли приземистые хибары из листов фанеры и жести, скрепленных набитыми поверх досками.
Чак повернулся вправо, влево, и тут над головой зашумели. Где‑то в верхней части колеса вспыхнула перебранка, кто‑то выругался, кто‑то завопил, раздался звук удара, вскрик... С решетки на самом верху колеса соскользнул человек, повис на краю, раскачиваясь. Сверху протянулись руки, ухватили его за волосы и втащили назад.
И сразу же там опять закричали, послышались возня и удары. Потом раздался выстрел, и немного погодя – второй.
– Вот здесь нравы какие у них, – тихо сказал Чак. – А местные, глядите, и внимания на пальбу не обращают – никто и не высунулся поглядеть. Говорю ж, лиходеи они.
Вверху опять выстрелили.
– Кому в какую лавку идти? – спросил я негромко.
– Вон та, – сказал Чак, показывая на постройку слева, – люберецких кормильцев.
– Откуда ты знаешь? – шепотом спросила Юна. Она уже пришла в себя, хотя по‑прежнему крепко держалась за канат.
– А ты сама догадайся, сестричка. Короче, тебе туда, наемнику направо.
– Я поняла, там над крышей висят какие‑то связки на веревках.
– Правильно, это рыба вялится, которую рыбари принесли, а хозяева лавки на просушку повесили. Короче, в этой лавке безопаснее, насколько разумею, должно быть. Скорее всего, сидят внутри человека три‑четыре: хозяин, продавец да пара охранников. Они, конечно, на каждого, кто заходит, подозрительно косятся, но при том главная их цель – не ссориться с рыбарями, а нормально с ними торговать. Потому как войдешь, так проси у них уверенно хлеба, мяса вяленого, воды фляжку, плати и выходи сразу. А вот тебе, человече, осторожнее надо, бо в той лавке хозяином кто‑то местный, с колеса этого небось. И он, увидав незнакомое лицо, один мутант знает, как себя поведет.
– А приемник у него в лавке может быть? – спросил я.
– Вот этого не ведаю, – развел руками карлик. – Всё, много мы болтаем слишком, а медведковские близко. Идите уже, я здесь жду. Только быстро давайте, пока никто не объявился.

* * *

Холодный ветер забирался под куртку. В небе мерцали звезды, озеро блеклых огней переливалось внизу, вокруг поселка раскинулся океан чернильной тьмы. В руинах по берегам реки горели редкие костры.
На крыше лавки гудел и трясся трансформатор, от него толстый провод тянулся в сторону одного из ветряков, вращавшихся над поселком рыбарей. Я шагнул с мостка на решетку, но прежде чем толкнуть низкую дверь, заглянул в окошко, закрытое прутьями, приваренными к железной раме.
За окном открылось грязное тесное помещение, перегороженное прилавком. Под потолком висела лампа в кривом абажуре, за прилавком на табурете дремал старик. На стеллаже, прибитом к стене напротив окна, лежали всякие инструменты, консервные банки – должно быть, с крючками для ловли рыбы, – мотки проволоки, связки веревок для сетей, снасти и катушки с леской.
На стене за спиной у лавочника висел карабин.
Толкнув дверь, я шагнул внутрь. Пришлось пригнуть голову под низкой притолокой. Когда дверь захлопнулась, скрипнув пружиной, с потолка на меня посыпалась какая‑то труха, а хозяин лавки открыл глаза.
Только сейчас я сообразил, что до сих пор не знаю, как здесь приветствуют друг друга. Надо было спросить Чака... Что теперь сказать: «Вечер добрый»? «Как здоровье»? Или просто «Привет»? Как обращаются тут к человеку, который гораздо старше тебя?
Пришлось ограничиться кивком. Старик молча наблюдал за мной и не шевелился.
Я прошелся по лавке, перешагнул через корзины с вяленой рыбой, потрогал сеть на стене, следя за лавочником краем глаза. Он тоже следил за мной. Вернувшись к прилавку, я оглядел оружие за его спиной.
Чем‑то оно смахивало на самозарядный карабин Симонова, только ствол короче и приклад будто обрублен. Чак с Юной несколько раз упоминали какихто харьковских оружейников – может, это оружие ими сделано? Похоже на то. Механизм от симоновского карабина, а ствол и приклад в Харькове изготовили.
– Рыбу хочу купить, – сказал я как можно небрежней.
Старик молча смотрел на меня. Я добавил:
– И ствол тот покажи.
Вместо ответа лавочник со стуком выложил на прилавок самострел – небольшой и со взведенным курком. Блеснувшая металлом кисть легла на оружие, прожужжали сервоприводы, щелкнули железные пальцы, обхватившие рукоять. На запястье старика был кожаный напульсник, скрывающий место стыковки протеза с предплечьем.
Киборг.
Такого я тут еще не видел. И карлик с девчонкой о них ничего не рассказывали. Это еще что за новости? Навесить механизм на тело несложно, но добиться, чтобы человек мог управлять им так же, как собственными конечностями... Надо как‑то соединять нервные окончания с элементами механизма, а это сложная технология. Я провел рукой по лицу, пытаясь прогнать внезапно нахлынувшее ощущение нереальности происходящего – мне снова почудилось, что я лишь фигурка внутри виртуального мира.
Хозяин лавки, показав, что вооружен и гостю не следует делать ничего, что не стал бы делать обычный мирный покупатель, снял со стены карабин и протянул мне.
Я быстро осмотрел его. Откинул крышку ствольной коробки, проверил ударно‑спусковой механизм. Ствол и затворная рама смазаны. Спуск туговат, правда, но это ерунда...
– Ну, и сколько ты за него хочешь? – спросил я, закрывая крышку.
Он положил на стол вторую клешню, покрытую пятнами ржавчины. Напульсник с предплечья сполз к локтю, и было видно, что часть руки представляет собой каркас из железных стержней и посадочное кольцо, обхватывающее предплечье. Внутри каркаса с жужжанием задвигались спицы, и старик растопырил пять железных пальцев.
Что это значит? Пять монет... каких? Не золота ведь?
– Пять гривен? – спросил я наобум, и старик кивнул.
Немой он, что ли?
– Ну, это ты загнул, батя.
Он глядел на меня, голова его мелко тряслась, и по морщинистому лицу невозможно было понять, о чем думает эта старая развалина. Может, у него вместо мозгов микропроцессор? Хотя, судя по руке, скорее древняя схема на лампах.
– Две, – сказал я. – Две гривны дам.
Хозяин покачал головой и с жужжанием согнул один палец.
– Четыре – слишком много, батя, – отрезал я и кивнул на стену лавки, обращенную к Соколиной реке. – В городе такой ствол за одну монету купить можно. Хорошо, дам три, но с тебя еще патроны и корзина рыбы в придачу. Больше не проси, не согласен за три – ухожу.
Старик застыл, глядя мне за спину, я даже оглянулся, решив, что кто‑то наблюдает за нами в окно, но оказалось, что хозяин просто думает. Наконец он отодвинул в сторону самострел и показал мне десять железных пальцев.
А это что значит?
Сообразив, я возмутился:
– Всего десять патронов к нему? Пятнадцать, не меньше!
Он показал еще два пальца. Надо было спешить, и я кивнул:
– Ну ладно, двенадцать. Но еще дашь мне ремень к ружью.
Пока я лазил в карман за деньгами, хозяин извлек из‑под прилавка цинковую коробку, открыл ее и стал вытаскивать патроны. Отсчитав двенадцать штук, сграбастал выложенные мною на прилавок монеты, внимательно осмотрел, поднося близко к глазам, попробовал каждую на зуб. Достал из ящика ремешок с железными карабинчиками на концах. Прицепив его к оружию, я зарядил обойму. Старик тут же опять взялся за самострел, не поднимая его с прилавка, повернул стволом в мою сторону. Сунув оставшиеся патроны в карман куртки, я сказал:
– Готово, батя. Ухожу.
Киборг молча глядел на меня. Монеты уже куда‑то исчезли.
Повесив ружье на плечо, я взял с пола корзину с рыбой и добавил:
– Не целься мне в спину. Или мне задом к двери пятиться, чтобы тебя видеть?
Он еще некоторое время сидел не шевелясь, потом медленно стащил самострел с прилавка, сунул оружие куда‑то на полку внизу. Я направился к двери, прислушиваясь, не скрипнут ли позади механические руки, если хозяин лавки попытается опять вытащить самострел.
Но там было тихо – и я вышел под звездное небо. Чак маялся на середине мостка, переминаясь с ноги на ногу, а вот Юны видно не было. Мне казалось, что изза медлительности хозяина покупка карабина заняла много времени и они уже поджидают меня, недовольные, что я так задержался...
– Ну, сколько можно? – зашипел карлик, когда я подошел. – Медведковские совсем близко уж! Что ты, что девка твоя...
– Хозяин лавки – киборг, да еще немой, – пояснил я. – Откуда он тут взялся?
– Киборг... – Слово его не удивило. – Ну да, всякую механику к людям в Вертикальном городе умеют пришивать.
– Что это за город еще?
Чак махнул рукой:
– Говорят, где‑то в горах он, на Урале. Уже давно его от нас некроз отрезал. Теперь только небоходы туда добраться могут, но они никому ничего не рассказывают о городе. Ладно, ты что купил? – Он оглядел карабин и кивнул: – Годится, нормальный ствол. Отдай мне пистолет.
Я протянул ему оружие Луки Стидича, и карлик добавил:
– А ну пошли к той лавке. Что‑то мне это не нравится – почему девица не выходит? Идем, только тихо, надо проверить, что внутри.
– Ты вторым иди, – сказал я. – Может, пистолет после воды не стреляет.
Подняв карабин, я зашагал к лавке люберецких кормильцев. На решетке прислушался – в доме вроде тихо. Из окошка льется свет, но совсем уж приглушенный, будто оно закрыто занавеской. Чак замер на мостке, сжимая пистолет обеими руками, и я кивнул ему. Он бесшумно подбежал, я встал с одной стороны окошка, он с другой, и мы заглянули внутрь.
Там была фанера. Но не вплотную, то есть ее не прибили к раме изнутри – с боков и сверху проникал свет.
Чак поманил меня, я нагнулся, и он прошептал:
– К окну шкаф придвинули.
– Чтоб не видно было, что внутри происходит, – так же тихо ответил я. – Пока меня ждал, ничего не слышал с этой стороны?
Он покачал головой:
– Вверху дрались опять, орали, даже если б тут чтото и было, не услышал бы.
– Надо входить. – Я шагнул к двери, но он вцепился мне в штаны. – А что еще делать?
Чак показал куда‑то за лавку.
– Что там? – Я выглянул из‑за угла в сторону Соколиной реки.
В поселке стало темнее, большинство огней погасли, но на колесе они еще горели, отблески лежали на речных волнах. Только поэтому мы и увидели катер – большой, с широким носом и двумя выключенными прожекторами. Между ними суетились люди, стаскивали брезент с какой‑то приземистой установки. На крыше надстройки посреди палубы горела красная фара.
– Монахи, – шепотом пояснил Чак. – Надо быстро спускаться и по мосткам к берегу бежать. Крикнуть им, что мы здесь.
– А если отсюда крикнуть?
– Местных всполошим. Да что ж там с подругой твоей приключилось? Так, давай в эту хибару входить побыстрее. Ты первый, я прикрою.
Отойдя от стены, он задрал голову, оглядел край низкой крыши. Шагнул к окну и зачем‑то провел пальцами по раме.
Я перекинул ремень карабина через голову, прижав приклад к левому боку, направил вперед ствол, встал перед дверью и оглянулся на Чака. Он кивнул. Я собрался ударить ногой по двери... и передумал. Ведь именно этого и ждут те, кто затаился внутри. Что с Юной – непонятно, но они могут не выпускать ее, сидеть там тихо, дожидаясь, пока в лавку сунутся те, кто пришел сюда с девчонкой. А как еще объяснить эту тишину и придвинутый к окну шкаф? Наверное, в лавке есть приемник, хозяева услышали объявление Южного братства, и когда вошла Юна, решили подзаработать.
Теперь они ждут, что мы вломимся в дверь.
Повернувшись к Чаку, я показал стволом на окно. Он нахмурился, соображая. Кивнул, ножом бесшумно срезал с окна пленку и отошел.
Я заглянул внутрь, почти прижавшись лбом к фанере. Края шкафа видны с обеих сторон, да и сверху тоже – он совсем неширокий и низкий. То есть легкий, я опрокину его ударом.
Из‑за лавки мы не видели катера. Лучи прожекторов скользили по поселку, потом оба погасли, осталась гореть только красная фара. Голоса внизу и на колесе звучали все громче, мостки скрипели под ногами рыбарей.
– Быстрее давай, – поторопил Чак.
Я поднял ногу повыше и врезал подошвой по задней стенке шкафа.
Он качнулся – и фанера проломилась.
Вместо того чтобы опрокинуть шкаф и сунуть в помещение ствол, я едва не сел на «шпагат» в окне. Стопа провалилась в дыру, ногу потащило вперед, а потом шкаф все же упал, и, едва не порвав сухожилия в паху, я ввалился в лавку.
Внутри находились четверо: Юна и трое мужчин в просторных рубахах и штанах из мешковины. Девушка сидела на табурете – руки стянуты за спиной, во рту кляп. Один лавочник, толстый и краснорожий, стоял позади, держа ее за волосы и отогнув голову назад. Он целился в дверь из двуствольного самострела. Второй пригнулся за прилавком, выставив над ним обрез. Третий, тоже с самострелом, но одноствольным, прятался за мешками у стены.
Три ствола дернулись от двери ко мне, когда я уселся задом на упавший шкаф. Наклоняясь в сторону, чтобы уйти от выстрелов, я прицелился в лоб человека, стоящего за Юной, и вдавил спусковой крючок. Карабин лишь клацнул.
Три выстрела громыхнули в лавке.
Где‑то в глубине работал приемник, сквозь хрипение и шорох грубый голос монотонно вещал про людей, за которых назначена награда.
Пули из самострелов и дробь из обреза превратили упавший шкаф в решето, часть дробинок вылетела в окно – если Чак сунулся туда следом за мной, ему конец. Свалившись на пол справа от шкафа, я опять вдавил спусковой крючок, но выстрела не последовало. Я вскочил на колени. Те двое, что прятались за мешками и прилавком, спешно перезаряжали оружие, и я прыгнул вперед, перехватив карабин за ствол, замахиваясь, как дубинкой.
В грудь мне смотрел двуствольный обрез. Из одного ствола еще вился пороховой дымок. Толстяк за спиной Юны вытянул руку, обрез лег на плечо девушки возле шеи. Замахиваясь, я бежал к ним, но не успевал.
Вверху треснуло, скрипнуло, между мною и стулом упала доска, и в дыру, появившуюся на потолке, просунулась детская ручка с пистолетом. Он выстрелил, пуля ударила толстяка в плечо, развернула боком ко мне. Подбежав, я врезал ему прикладом по виску. Приклад треснул, толстяк повалился на пол, но прежде чем это произошло, я вырвал из его рук самострел.
Чак, до пояса свесившись в помещение, выстрелил еще раз, а потом пистолет заклацал – наверное, остальные патроны не успели просохнуть. Я направил самострел на прилавок, из‑за которого появилась голова, и нажал на спуск. Оружие громыхнуло, дернулось в руке, пуля стесала щепу с края прилавка. Голова исчезла.
Карлик полез вниз, под ним треснула доска, и он рухнул на пол, выпустив пистолет. Встав на колени и держась за голову, просипел:
– Я сам! Выруби того, с обрезом!
Юна, сидящая между нами, дергала головой и мычала сквозь кляп, яростно вращая глазами. Я прыгнул грудью на прилавок. Увидел скорчившегося на другой стороне лавочника, как раз зарядившего обрез, вцепился в его волосы на темени и ударил головой о боковую часть прилавка.
Лавочник выстрелил, дробь ушла в сторону, а я приложил его лбом о дерево еще несколько раз, пока не потекла кровь. Неподалеку стонали. Когда я разжал пальцы, лавочник сполз на пол. Обрез упал. Я повернулся, перекинул ноги через прилавок и встал лицом к мешкам. Человек за ними лежал на боку, обеими руками сжимая ногу. Дробь разворотила его бедро, там пузырилась кровь. По лицу текли слезы, он разевал рот, как вытащенная из воды рыба, стонал и дергал второй ногой. Самострел валялся рядом.
Юна вскочила, когда Чак перерезал веревки, вырвала кляп и ударила носком ботинка толстяка по ребрам. Тот не пошевелился.
Я поднял обрез, крикнул: «Чак, забери у того самострел!» – и стал один за другим выдвигать из прилавка ящики. В одном на дне россыпью лежали патроны для обреза. Зарядив его, я ссыпал патроны в карман и бросился назад, в то время как Чак, сняв с лавочника за мешками патронташ, перезарядил самострел и направился к Юне.
Подняв двустволку, она с ненавистью глядела на толстяка. Я прошел мимо, встав у двери, прислушался. Карлик, приблизившись к девушке, усмехнулся:
– Дырку в нем взглядом не прожги, сестрица.
– Они схватили меня, когда... – начала она, но я перебил:
– Выходим. Там катер, спускаемся – и к нему.
Я первым выскочил наружу, но не успел сделать и несколько шагов по мостку, как снизу донеслись голоса.
Тощий парень, которого я ударил подзорной трубой, и с ним еще двое рыбарей стояли под колесом с кривыми тесаками в руках.
– Болтали, что через поселок пойдут. Я хорошо слышал, – говорил тощий. – Им к реке надо, встречать их там должны.
– Да кто они такие, Миля? – спросил высокий рыбарь, щелкая большим пальцем по лезвию тесака. – Объяснить можешь толком?
– Не знаю! – огрызнулся тощий. – На монашьем баркасе приплыли. Я сразу‑то не понял. Девка с ними была, на нее пялился.
– Да вон же катер ихний...
– Тупой! То катер из Храма, а они на баркасе были, который с другой стороны, от заставы ходит. – Он потрогал шишку на голове.
– А чего мы здесь тогда стоим? – сиплым голосом спросил третий рыбарь и закашлялся. – Болен я, а ты меня вытащил. Пошли на берег их искать.
– Не, – возразил Миля. – Фреда, пока белье стирала, слышала, что они про лавку толковали, когда мимо прошли. Кто это палил там щас наверху?
– Да это старый Сот перепился опять, наверное.
Из лавки вышли Чак с Юной. Не выпуская рыбарей из вида, я жестом показал спутникам, чтобы молчали, и попятился к решетке.
Между расходящимися от центра толстыми «спицами» колеса было видно, что катер медленно дрейфует к колесу, покачиваясь на волнах. Скорее всего, капитан не включал моторы, опасаясь намотать на винты сети.
Вдруг снова зажглись оба прожектора на носу, лучи скользнули по поселку. Голоса рыбарей доносились со всех сторон, трещали доски под ногами.
Тощий с двумя дружками шли прочь от колеса. Сзади заскрипело, я развернулся, вскинув руку, показывая, что надо молчать, но было поздно. Оказывается, Юна за это время успела забраться на крышу лавки. Размахивая руками, она закричала:
– Монахи! Это Юна Гало! Мы здесь!
Рыбари обернулись на голос, и когда лучи прожекторов скрестились на колесе, бросились обратно.
На корме монахи стали тыкать длинными шестами в дно, подталкивая катер ближе к нам. Вышедший из надстройки человек в коротком плаще крикнул:
– Юна? Говорит Дюк Абен!
– Чё смотрите?! – завопил снизу Миля. – Наверх! Подмогу зовите!
Рыбарь с сиплым голосом пронзительно свистнул, а высокий, сунув тесак в зубы, прыгнул к лестнице.
Я поднял обрез, клацнув затвором, дослал патрон в ствол и крикнул:
– Назад, а то пулю поймаешь!
Сиплый опять свистнул. С мостков доносились голоса, хлопали двери, кто‑то спрашивал, что происходит. В нашу сторону побежали несколько человек. Отступив к лавке, я поставил ногу на нижнюю часть оконной рамы. Снизу донесся плеск, и когда я влез на крышу лавки, Чака с Юной там уже не было. Встав на краю, я выстрелил в поднимающегося по лестнице рыбаря, но не попал. Он выскочил на мосток, а я сунул обрез за пояс, в два прыжка пересек крышу и оттолкнулся от края. Прижав руки к бокам и вытянув ноги, «солдатиком» ушел в темную холодную воду. Вынырнул и поплыл.
Позади раздался выстрел, и тогда на катере заработал пулемет.
Рука ткнулась в шершавый борт. Монахи дали три длинные очереди – и поселок будто вымер. Разом погасли все огни. Рыбари попрятались по хибарам; если бы не рокот набиравшего обороты мотора, воцарилась бы полная тишина.
Что‑то скользнуло по ноге, я дернулся, вспомнив про вьюнов, но тут в плечо ткнулся шест, а над бортом вверху показались головы.
Когда я ухватился за шест, меня двумя сильными рывками вытащили на палубу. Перевалившись через борт, я искоса оглядел стоящих надо мной вооруженных монахов, снял куртку и стал выжимать. Раздались шаги, между ногами монахов ко мне пробрался Чак и с ходу закричал:
– А, тоже прыгнул, человече! Я едва не утоп, веришь, девка меня до катера дотащила.
Монахи расступились, пропуская невысокого плотного бородача в коротком плаще. Рядом, оставляя на палубе мокрые следы и кутаясь в плед, шла Юна.
– Дюк, эти люди помогли мне добраться сюда, – произнесла она, стуча зубами.
Мотор заработал на высоких оборотах, катер, развернувшийся кормой к колесу, стал набирать ход.
Монах неприветливо разглядывал меня с Чаком.
– Юна Гало, от имени Владыки московского Храма я гарантирую тебе покровительство и безопасность, – ровным голосом произнес он.
– Мне и моим спутникам? – уточнила она.
Дюк Абен, не спуская пристального взгляда с Чака, промолчал.

Глава 18

Я потянулся так, что хрустнули кости, и сел на узкой койке, едва не стукнувшись головой о вторую, прикрепленную к стене выше. С нее свешивалась рука Чака.
Два иллюминатора были закрыты железными крышками на винтах, свет падал в каюту сквозь выпуклую решетку‑колпак. Там виднелось хмурое небо. У стены на расстеленной тряпке стояли кувшин и миска с остатками того, что мы съели ночью, перед тем как завалиться спать. Зевнув, я натянул пластиковые мокасины – они сильно поистрепались за это время, один порвался у носка, подошва другого треснула, – накинул куртку и взял кувшин. Сделав несколько глотков крепкого кислого пива, сжевал кусок хлеба из миски и встал.
Чак дрых на боку, посапывая, подложив под щеку кулачок. За переборками тарахтел дизель. Я встал на край нижней койки; упершись ладонями в решетку, попытался приподнять ее, но она не шелохнулась. Попробовал сдвинуть в одну сторону, в другую... Да что ж такое? Пришлось залезть на койку Чака и, прижавшись к решетке теменем, осмотреть ее края, плотно прилегающие к палубе.
Там были петли – то есть она откидывалась вбок, как крышка, – и большой навесной замок.
Запертый.
Чертыхнувшись, я сел на краю койки. И вспомнил, что вчера, укладываясь, положил обрез из лавки кормильцев рядом с собой.
Хлопнув карлика по плечу, я спрыгнул на пол. Обреза на моей койке не было, как и пистолета Луки Стидича на койке Чака.
Он сел, потер кулачками глаза, пропищал:
– Какого ползуна будить меня?..
– Мы в плену, – перебил я.
Чак замолчал, приоткрыв рот. Дернул серьгу в ухе и сказал:
– А ну дай мне тот кувшин, человече!
Я так и сделал. Карлик хлебнул пива, потом плеснул из кувшина на морщинистую ладошку и потер лицо. Пиво потекло по щекам, Чак утерся рукавом, отдал мне кувшин, вскочил на койке и, подпрыгнув, вцепился в прутья. Закачался на них, будто обезьяна на ветке, подтянулся. Некоторое время он разглядывал замок, потом заверещал так пронзительно, что я поморщился:
– Эй, вы! Эй! Монахи, некроз вам в печень! Эгегей!!!
Сквозь тарахтение дизеля донеслись шаги, и карлик спрыгнул на койку. Подошедший к решетке чернобородый монах нагнулся, заглядывая в каюту.
– Эй, ты... – развязно начал Чак. – Нас тут заперли по случайности, так ты давай, отомкни‑ка замок.
Монах огладил бороду и сказал басом:
– Не бывать сему.
– То есть нас специально заперли? – уточнил я.
Он важно кивнул:
– Верно мыслишь, наемник.
– Ага, а почему? – спросил карлик.
Пожав плечами, чернобородый выпрямился.
– На то воля преподобного Дюка.
– Эй, стой! – крикнул Чак. – Погоди! А если мне помочиться надо?..
Опять нагнувшись над решеткой, монах ткнул пальцем в угол каюты.
– Там сток. А станете орать, обольем водой из реки. Она холодная, вонючая, сами себе потом милы не будете.
Он снова выпрямился, и я спросил:
– Переговорщица Меха‑Корпа тоже заперта?
Ничего не ответив, чернобородый ушел. Чак, спрыгнув с койки, сунулся в угол, я шагнул за ним. Там был слив – то есть наклонная труба, утопленная в железный пол и накрытая крышкой. Сквозь трубу виднелась мутно‑зеленая вода, бурлящая под бортом катера.
Переглянувшись, мы подступили к иллюминатору. Довольно много времени ушло на то, чтобы разобраться с гайками, но в конце концов крышка была снята. Выяснилось, что через иллюминатор не пролезть – снаружи такой же выпуклый решетчатый колпак, как и вверху, но без петель и замка, приваренный к борту.
Мы сняли крышку с другого иллюминатора. Круглые отверстия находились высоко над ватерлинией, видно было хорошо.
Справа открылся берег – пласты вздыбившегося асфальта и покосившиеся дома. Между ними росли деревья и кусты. Из воды торчал чудом уцелевший фонарный столб, и вдруг я понял, что на нем неподвижно сидит тощий длинноволосый человек в коротких штанах, с голым торсом. Обхватив столб худыми волосатыми ногами, он разглядывал катер в бинокль. На поясе его висела кобура.
– Это кто такой? – удивился я.
– А? Где? – Чак, отпихнув меня, выглянул в иллюминатор. – А‑а... ну, мало ли бродяг по Москве шатается.
– Откуда у обычного бродяги бинокль?
Вверху стукнула дверь, раздался возмущенный голос Юны, и тут же голова человека на столбе дернулась, а бинокль поднялся немного выше.
Несколько секунд он наблюдал за происходящим на палубе, потом сунул бинокль в чехол на ремне, развернулся и сиганул в крону дерева, растущего возле груды асфальтовых обломков. Оно закачалось, полетели листья, человек соскользнул между ветками и побежал прочь от берега. Катер уже почти миновал это место, и мы с Чаком прижались лбами к решетке.
Послышалось приглушенное стрекотание, из‑за груды вылетел мотоцикл. Человек пригнулся к рулевой вилке, длинные волосы его развевались.
На палубе защелкали выстрелы. Стреляли именно в мотоциклиста – из кирпичной стены, вдоль которой он мчался, полетели облачка пыли. Никто не попал, и человек скрылся из виду, свернув на улицу, ведущую прочь от реки.
Некоторое время мы молчали, потом Чак сказал:
– Кто‑то наблюдал за катером, и монахам это не понравилось. – Он сел под стеной, вытянув ноги, и хлебнул из кувшина. – Так, человече, надо разобраться. Значит, подружка твоя ехала в московский Храм на переговоры, чтобы Орден помог совладать с некрозом?
– Во всяком случае, так она мне говорила, – откликнулся я.
– Ну, не думаю, что врала. Зачем? Но всем известно, что Орден с Меха‑Корпом на ножах. Как и топливные кланы. Значит, Корпорация пообещала в обмен помочь Ордену перебить мутантов, которых все больше на севере Пустоши и которые подбираются к границам Московии.
– Вроде правильно, – согласился я.
– Однако же топливные кланы хотят, чтобы некроз накрыл Арзамас, где засел Меха‑Корп, и таким способом избавиться от него. Чтобы ненароком не появились у нас какие‑нибудь штуки вроде этих твоих солнечных батарей... Так? Топливные с Корпорацией всегда не любили друг друга сильно, у них и войны случались, но Орден против Меха‑Корпа открыто не выступал... И что теперь получается?
– А теперь монахи почему‑то заперли нас. Да и Юна, судя по голосу, тоже не в восторге от происходящего.
– Девица постоянно от чего‑нибудь не в восторге, такой уж нрав. Ладно, допускаю, что и она под арестом. Дальше что? Дальше вопрос: почему монахи так с нами поступили?
– Тут две причины могут быть, – сказал я, переходя к другому иллюминатору. – Либо этот Владыка Гест передумал заключать договор и решил взять Юну в заложницы – Корпорация исчезнет вместе с Арзамасом, но иметь в заложницах дочь Тимерлана Гало все равно выгодно...
– Либо, – подхватил Чак, – Владыка с самого начала никакого договора заключать не желал. И это все просто ловушка, потому что Орден не может некроз остановить. Я, человече, склоняюсь скорее к такой мысли.
– Почему? – спросил я.
– Да потому что мы об чем толкуем вообще? Об некрозе, его тебе в печень! С ним никто никогда совладать не мог. Он на Пустошь уже сколько сезонов ползет, сколько циклов... Теперь вот просто быстрее стал двигаться, да пятна эти стали чаще появляться. И что это вдруг за чудодейственное средство, которое невесть откуда у Ордена появилось? Брехня!
– Чего ж в Меха‑Корпе на брехню повелись?
– Да потому что Корпорации ничего не оставалось, как за соломинку ухватиться.
Я молчал. Если он прав, если нас собираются оставить в Храме... Хотя почему нас? Оставят Юну, а меня и Чака пристрелят либо повесят на перекрещенных балках, как тех мутантов у ворот Балашихи. И Тимерлан Гало, единственный, кто может рассказать мне про татуировку на шее Юны, умрет в Арзамасе вместе с остальными. Хотя для меня это будет уже не важно...
Нет, стоп.
Я посмотрел на Чака:
– А людей, которые могут ходить по некрозу не заражаясь, ты раньше знал?
Он покачал головой:
– Ты первый, южанин.
– Значит, и какой‑то способ остановить некроз, способ, про который никто не слыхал, мог недавно появиться в распоряжении Ордена. Почему бы и нет? Но дело даже в другом...
– Дело в другом, – согласился карлик. – Да, забыл я: еще ж ты у нас есть, весь из себя загадочный. Ты тоже стал важной персоной, потому что можешь шастать по некрозу, и если про это знают кланы, так могли узнать и монахи.
– Хорошо, они узнали, и что из этого следует?
– Да то, что они будут держать тебя у себя. А вот мне – крышка.
– Я скажу, что буду помогать им, только если тебя не тронут.
– Да кто тебя спрашивать будет? – Чак полез на верхнюю койку. Повторив недавний маневр, он повис на решетке и стал внимательно осматривать ее.
Я отвернулся к иллюминатору. Даже если этот Гест решит оставить меня в живых, что толку? Юна говорила, некроз окружил Арзамас – завтра или послезавтра он сомкнется над городом, как болотная ряска над участком чистой воды, затянет его пластом влажной плесени. Тимерлан Гало погибнет вместе со всеми, и я ничего не узнаю.
– Здесь есть самолеты? – спросил я.
– Чего? – Чак спрыгнул на верхнюю койку и сел там, поджав ноги. – Никак эту решетку не вскрыть, я даже до замка дотянуться не могу... Чего ты спросил? Само... что?
– Машины для полетов. Юна говорила про небоходов...
Чак махнул рукой:
– Да они на западе далеко живут. Гильдия их в такие дела не вмешивается, летуны всегда сами по себе были.
– Юна говорила, Корпорация пытается столковаться с небоходами, чтобы те прислали дирижабли и спасли хоть кого‑то в Арзамасе.
– Ну и многих они на тех дирижаблях вывезут? Сотню большаков?
– Так у них только эти машины?
– Еще авиетки – такие... с крыльями. Летают быстрее, но в них больше трех‑четырех человек не влезет.
Значит, Тимерлан Гало, как и вся верхушка МехаКорпа, может спастись. Хотя Юна тогда упоминала небоходов как‑то неуверенно, будто не очень надеялась на то, что они пошлют в Арзамас свои машины. Я задал еще один вопрос:
– Чак, как давно была Погибель?
Он изумленно покрутил головой:
– Ну ты даешь, человече! А ты вообще еще помнишь, что вверху, вот то, серое, видишь, оно небом называется, а вот это, по чему мы плывем, это вообщето вода... Помнишь?
Я молчал, и карлик продолжил:
– Да она... один мутант знает, как давно она была! Очень давно, много сезонов... нет, каких там сезонов – много циклов назад.
– Остался кто‑то, кто видел ее? Помнит времена до Погибели?
– Не, южанин, ты определенно не в себе. Да как кто‑то остаться мог? Уже и дети тех, кто ее застал, поумирали.
Я снова отвернулся к иллюминатору. С этой стороны на берегу не было холмов из развороченного асфальта, и между развалин образовалось множество мелких озер. По небу ползли тяжелые облака, было влажно и зябко. Большая часть развалин казалась необитаемой, хотя над некоторыми домами поднимались столбы дыма, как от костров, а в одном месте, судя по запаху паленой резины, горели покрышки. Катер проплыл мимо большого хозяйственного магазина с обвалившейся боковиной и засыпанной землей крышей. Там росли деревья, между ними горел костер, вокруг сидели люди в лохмотьях. Все они повернулись в нашу сторону, кто‑то выпрямился, приложив ладонь ко лбу. На этот раз монахи стрелять не стали.
Дальше у глухой стены многоэтажки росла роща незнакомых мне деревьев с круглыми бледно‑зелеными кронами, от которых к покрытой плющом стене тянулись мохнатые нити лиан. По одной карабкалась гибкая фигура, но отсюда я не мог понять, кто это, мутант или человек.
– Ползуна вам всем в зад! – высказался Чак, слезая с койки. – Ни разу не попадал в такое положение... Я взаперти, и ни одного замка́ вокруг, чтобы дотянуться и вскрыть его! И деньги эти сволочи бородатые у меня забрали! И ножи сперли.
Только теперь я вспомнил про монеты, полученные от Юны. Проверил карманы – они исчезли вместе с ножом. Сначала меня обчистили кетчеры, теперь монахи...
– А это еще что? – спросил карлик.
С другого берега донеслись выстрелы, и я перешел к иллюминатору, под которым стоял Чак.
Катер плыл мимо широкого проспекта, под прямым углом отходящего от реки. Ближе к ней земля просела, образовав полукруглый залив, а дальше шло асфальтовое полотно, на таком расстоянии казавшееся почти целым, разделенное полосатым забором. Вдоль забора бежали люди, позади ехал мотоцикл, который мы видели недавно, за ним грязно‑желтая малолитражка со срезанной крышей, вся облепленная людьми – их там сидело с десяток, не меньше.
От берега залива отчаливали две лодки и длинная плоскодонка с подвесным мотором. Когда он заработал, плоскодонка рванулась вперед, задрав нос. Сидящие в лодках люди взмахнули веслами.
Выстрелы над головой зазвучали чаще. Мотоцикл остановился, развернувшись боком к реке, сидящий на нем длинноволосый парень достал пистолет из кобуры. Я не расслышал выстрела, но над головой вскрикнули, и мимо иллюминатора пролетел монах. Катер плыл дальше. Плоскодонка далеко опередила лодки, с нее вовсю стреляли – пули барабанили по борту катера, свистели над палубой.
– Кто это? – спросил я.
– Похожи на людей Ферзя, – сказал Чак. – Он заправляет в нищих кварталах. Только что ему надо от монахов? И с Меха‑Корпом Ферзю делить нечего... Эй, человече! А он не тебя ли хочет заполучить? Если сведения о тебе дальше разошлись...
Наверху загрохотал пулемет. Пули разнесли нос плоскодонки, люди попрыгали за борт, а посудина начала тонуть.
Когда брызги рассеялись, в волнах замелькали головы, и монахи открыли огонь по ним. Лодки плыли дальше. Малолитражка, встав у кромки воды, окуталась пороховым дымом, в котором сверкали вспышки.
С двух сторон часто стучали выстрелы, на палубе снова заработал пулемет, длинная очередь прошлась по лодкам. В воду посыпались люди, а потом залив на краю проспекта остался позади – монахи не прекращали огонь, но из иллюминатора мы больше не видели, куда они стреляют.
– По‑моему, мы к озеру подплываем, – объявил карлик. – Конец пути.

* * *

Насколько я понял, озеро образовалось в том месте, где Соколиная впадала в Яузу. Когда катер пересекал его, начался дождь, и все вокруг затянула светло‑серая пелена. В иллюминаторы задувал холодный ветер, и в конце концов мы повесили на место одну крышку. Капли дождя падали сквозь отверстие в потолке, по полу стала расползаться лужа.
– Не люблю этот сезон, – проворчал Чак. – Вечно с неба льет.
Я спросил:
– Какие еще есть сезоны?
– Да неужто ты и этого не помнишь? Ты прямо как с небесной платформы свалился! Сезоны солнца, ветра и дождя. Последний самый короткий и холодный. А в середине сезона солнца, который самый длинный, на Пустоши от жары помереть можно запросто, из‑за этого...
– А что такое эти платформы, ты знаешь? – перебил я. – Хоть кто‑нибудь знает?
Он помотал головой:
– Откуда, если они в небе, а мы здесь?
– А небоходы?
– Летуны не умеют так высоко подниматься. А даже если они и знают что‑то, так никому не говорят. Тебето что до платформ?
– Просто это странно. В небе летают такие удивительные устройства, а вам всем будто и дела нет. Живет там кто‑то? Или это просто механизмы? Они опускаются хоть когда‑нибудь? Или...
– Почему дела нет? Про платформы много гадали, да только какой смысл башку ломать? Говорю тебе: они там, мы здесь, и способа туда попасть у нас нет... Ну, пока что, во всяком случае. И что делать? Тем паче, они редко появляются. Ну, пролетела такая вот громадина за облаками... дальше что? Да ничего. Люди и привыкли, ко всему привыкаешь со временем... Эй, а это что такое? Вроде не гром, а?
В небе уже дважды полыхали молнии, и над озером прокатывался гром, но сейчас звук был немного другим.
– Там стреляют, – определил карлик. – Причем много так стреляют. Это со стороны Храма и Цитадели. Да что же это происходит, а? Неужто топливные отважились...
– Не понимаю, – сказал я. – Если Владыка решил не помогать Меха‑Корпу, то почему он не пошлет к топливным кланам гонца? Или по радио не свяжется? Он же может сказать им, что не собирается заключать договор с Корпорацией, а присланного оттуда переговорщика просто взял в плен.
– Ишь ты, смекалистый какой, – хмыкнул Чак. – Я уже, между прочим, думал про это. Нет, теперь дело не в переговорщице нашей, теперь другое что‑то... Неужто из‑за тебя каша заварилась? Не спорю, парня, который по некрозу может шастать, все захотят себе заполучить, но слишком они там круто за дело взялись. Слышишь, как палят?
– А ты уверен, что это со стороны Храма?
– Мутантом клянусь! Топливные короли насели на монахов... Цитадель‑то совсем близко к Храму. Вот ведь какое небывалое дело. Нет, явно что‑то там произошло снаружи, пока мы тут сидим. Что‑то важное, о чем мы не знаем.
Стало темнее, и мы подняли головы. Трое монахов склонились над решеткой. Чернобородый, которого мы видели раньше, отпирал замок, зажав под мышкой наган. У других были карабины с короткими стволами. Откинув решетку, монах спустил в каморку легкую лесенку и направил пистолет на нас.
– Вылезайте, хлопцы, – пробасил он. – Недомерок, ты первый. Наемник, стой. К стене отойди.
Когда Чак оказался наверху, чернобородый приказал:
– Руки за спину. Любомир, давай‑ка кандалы... Вот так, вот так... Теперь ты, южанин. Как на палубу ступишь, руки тоже сразу за спину, понял? Не то пулю тебе в брюхо – и за борт.
Я сомневался, что они будут стрелять в меня, но стукнуть прикладом по голове вполне могли – и потому, выбравшись наверх, сделал, как было приказано. На запястьях сомкнулся холодный металл. Чак стоял спиной ко мне, на руках его болталась цепь, прикованная к паре железных колец с петлями и замками.
Подталкивая стволами в спину, нас провели через палубу. Шел мелкий дождь, струйки воды стекали по затылку на шею и дальше, между лопаток. Берега исчезли из виду, катер плыл в светло‑серой водяной взвеси. Впереди из нее медленно проступали две громадины, похожие на высокие узкие скалы.
На носу стояли Юна Гало в целлофановом плаще с капюшоном, два монаха и преподобный Дюк. Когда мы остановились рядом, девушка посмотрела на нас и сказала ему:
– Зачем вы связали их? Они не имеют никакого отношения к Меха‑Корпу. Я их просто наняла... Они не важны, отпустите этих двоих.
– Наемник с юга тоже не важен? – спросил Дюк. Посмотрев на меня, он добавил: – Ведь ты с юга?
Я не ответил. Катер плыл в тишине, приближаясь к двум небоскребам на краю озера. Один покосился, как Пизанская башня, смотреть на него было тревожно, все время казалось, что сейчас он завалится на соседа и оба рухнут в воду. Метрах в тридцати за небоскребами начинался пустырь с грудами мусора, похожими на курганы, а дальше все скрывала пелена дождя.
Стоящий на носу монах перегнулся через ограждение, швырнув вниз железный брус на веревке, стравил немного, выпрямился и, не оборачиваясь, поднял правую руку.
Кто‑то сзади отдал приказ. Катер качнулся, поворачивая вправо. Я стоял ближе к левому борту – шагнул к нему и посмотрел вниз. В воде что‑то темнело, сначала я подумал, что это большой бетонный блок, но затем понял, что там стоит многотоннажная фура. От крыши до поверхности воды было недалеко, катер не смог бы проплыть над ней.
– Назад. – Чернобородый постучали стволом по моему плечу. – Отойди, хлопец.
Монах на носу еще несколько раз промерял глубину, указывал направление, и катер менял курс. Мы плыли над кладбищем машин, в воде угадывались очертания легковушек, микроавтобусов и грузовиков – некоторые стояли на колесах, некоторые лежали на боку; над одной машиной катер свободно проплывал, другую приходилось огибать. Небоскребы приближались. Катер миновал холм из сваленных в кучу автомобилей, увенчанный джипом без колес. С другой стороны на волнах покачивалась пришвартованная лодка с легким навесом, накрывающим палубу. Из джипа высунулись двое бородачей с карабинами, один кивнул, приветствуя своих, и Дюк в ответ махнул рукой.
Холм остался позади, и катер, будто в ущелье, вплыл в просвет между небоскребами. Ввысь уходили две стены, одна была накренена, они почти смыкались над головой, оставалась лишь узкая серая полоса, сквозь которую в ущелье проникала морось. Далеко вверху между небоскребами протянулся узкий мостик.
Юна все это время стояла с надменным видом, сложив руки на груди, но тут вдруг быстро шагнула ко мне и прошептала:
– Беги, как только сможешь.
– Назад! – пробасил чернобородый, схватил ее за плечо и оттолкнул.
Скинув толстую руку с плеча, девчонка залепила ему пощечину. Монах крякнул, лицо покраснело, он рванулся было к Юне, и я уже собрался врезать ему ногой под колено, когда Дюк окликнул:
– Хватит! Манихей, назад!
Ворча, монах отошел и снова встал позади меня.
– Гляди, человече. – Чак, искоса наблюдавший за этой сценой, указал подбородком влево.
Катер поворачивал к пролому в стене покосившегося небоскреба, похожему на зев большой пещеры. Справа и слева от пролома тянулись ряды окон, в помещениях за ними плескалась вода. На балконе стоял, опершись на ружье, бородач в брезентовой плащ‑накидке. Выше из окна торчал длинный ствол пулемета, стрелок поправлял ленту, напарник его смотрел на катер, облокотившись на подоконник.
Монахи зажгли прожектор, и катер вплыл в пролом, едва не зацепив бортом крошащийся бетон.
– Дюк Абен, почему нас не везут в Храм? – спросила Юна. – Что это за место? Или вы собираетесь убить нас здесь? Тихо, чтоб никто не знал, и...
– Пока что никто не собирается убивать вас, – возразил монах. – Ни вас, ни этих двоих.
– Пока что?
– На все воля Владыки, Юна Гало.
Дюк велел выключить мотор. Перекрытия и стены нескольких квартир нижних этажей были сломаны, луч прожектора осветил обширный бетонный грот, полный гулкого плеска воды. В боковой стене за дверным проемом горел электрический свет. Может, где‑то выше стоят ветряки? Похоже, монахи превратили небоскребы в этакую водную крепость.
– Я хочу говорить с Гестом, – заявила Юна решительно. – Я понимаю, что все это происходит с его ведома, а вернее, по его прямому приказу. Но я хочу говорить с ним!
– Владыка примет вас, – подтвердил Дюк Абен.
– Тогда я повторяю свой вопрос: почему вы не везете нас в Храм?
Показавшиеся в дверном проеме монахи выставили трап, конец его лег на ограждение палубы.
Преподобный Дюк забрался на трап и подал Юне руку.
– Ты не ответил, – сказала она, оставаясь на месте.
Монах покачал головой:
– Юна Гало, не заставляй меня делать то, чего мне делать не хочется. Тебя могут сковать так же, как этих двоих, и просто отнести туда, куда нам надо. Я не хочу этого – потому что знаю твоего отца и уважаю его. Поэтому просто следуй за мной.
– Так это уважение мешает тебе ответить мне?
– Вас везут в Храм, – терпеливо сказал Дюк, не опуская руку. – Но, по некоторым причинам, я не могу доставить вас туда обычным путем. Ты слышала выстрелы, когда мы подплывали сюда? Уверен, что слышала и, наверное, догадалась, что происходит. Поэтому вы попадете в Храм другой дорогой. Уже почти попали – мы буквально за воротами Храма. За его подземными воротами. Идем.

Глава 19

Широкая, бурая от ржавчины труба наискось уходила в темную воду между проломленными перекрытиями нижних этажей. Трубу накрывала крышка с колесом запорного механизма и резиновым ободом.
Подняв над головой лампу, Дюк Абен первым спустился по решетчатым ступенькам, приваренным к внутренней стенке трубы. Следом шел Манихей, потом Юна, я, Чак и трое вооруженных монахов. Люк над нашими головами захлопнули, скрипнуло колесо.
Было слышно, как вода плещется о стенки трубы, но потом звук этот остался где‑то вверху и постепенно стих. В глухой тишине у меня заложило уши, пришлось несколько раз сглотнуть. Мы шагали по скользким ступеням, один раз я чуть не упал, когда мокрая пластиковая подошва скользнула по железу, но идущий следом монах удержал меня, схватив за шиворот.
Труба привела нас в земляную пещеру, дальше были туннель, укрепленный деревянными брусьями, и ведущая вниз железная лестница.
Стало светлее, один за другим монахи погасили лампы. Снизу доносились голоса, гудение и ритмичный лязг. Спустившись по лестнице, я остановился рядом с Юной. Чак, толкнув меня, встал рядом и присвистнул.
Мы оказались на краю небольшого депо с тремя парами рельс. Боковые ветки просто обрывались с обоих концов, а средняя уходила в темный туннель.
– Это он дальше, что ли, под озером идет? – прошептал Чак.
Под высоким потолком тянулась кран‑балка, с нее свисала цепь с крюком. По железным стропилам полз, разматывая за собой кабель, бородач в черном комбинезоне. На другой стороне депо четверо монахов катили сварочный аппарат, перед наковальней стоял толстяк в фартуке, стучал молотком по раскаленной металлической ленте, которую длинными щипцами держал безбородый монашек.
На рельсах посередине депо стоял тепловоз. Впереди – кабина с почерневшим от копоти обрубком трубы, рядом с трубой приварена бочка, наверно, с водой для охлаждения дизеля. Двигатель и прочие агрегаты закрыты толстыми броневыми плитами. За кабиной чугунный бункер для топлива, в горловину вставлен гофрированный шланг, протянувшийся от цистерны на соседнем пути. Тихо тарахтел насос – монахи перекачивали топливо. За бункером на рельсах стояла платформа, накрытая кузовом, срезанным с большого междугороднего автобуса. От окошек, заваренных листами железа, остались лишь узкие бойницы, сзади была широкая подножка с оградой из арматурных прутьев. Облокотившись на нее, стоял монах с короткой светлой бородкой и курил трубку.
Дюк зашагал в сторону приоткрытых железных дверей на противоположном от выхода из туннеля конце депо. Монах с трубкой повернулся к нам, и преподобный, подняв руку, крикнул:
– Приветствую, мастер Алекс!
Светлобородый тоже поднял руку, но ничего не сказал. Несколько монахов‑рабочих оглянулись на нас, но никто не прервал своих занятий.
– На этой штуке нас и должны были встретить? – негромко спросил Чак. – Про нее, кажись, Почтарь толковал...
– Молчать, недомерок!
Ствол нагана стукнул его по голове, и карлик едва не подскочил.
– Еще раз ударишь меня, – ощерившись, процедил он, кинув взгляд через плечо, – и тебе конец, урод жирный!
Манихей в ответ хохотнул, огладил бороду и пихнул Чака в спину так, что тот чуть не упал.
– Прекрати, – велел Дюк, толкая двери.
Дальше была столярная мастерская, где за станками работали монахи в фартуках. Потом мы долго шли по кирпичному коридору без окон, и наконец, преодолев две лестницы, очутились в комнате с тремя дверями, одна из которых была заперта на засов. На табурете сидел пузатый коротышка‑монах и чистил карабин. К стене рядом с ним была прислонена пика.
При нашем появлении монах быстро сунул что‑то под стол и вскочил. Шагнувший вперед Дюк тихо заговорил с ним, остальные конвоиры вместе с Манихеем стояли позади нас. Коротышка снял с пояса ключи и стал отпирать дверь. Чак кивнул мне, я присел на корточки, и карлик шепнул мне на ухо:
– Сколько у них ходов под Храмом, а? Не знаю, как тебя, а меня теперь точно прибьют – слишком много видел...
Широкая ладонь стукнула его по затылку, и карлик брякнулся на пол, ударившись подбородком. Извернулся, кое‑как встал на колени и прошипел:
– Тебе точно конец, жирный. Слышишь? Я тебе это обещаю!
– Правда, что ль? – Ухмыляясь, Манихей нагнулся к нему. – И что сделаешь, недомерок? Плюнешь в меня?
Вместо ответа Чак, вскочив, ударил его носком ботинка по колену. Чернобородый замахнулся. Кулак у него был здоровый, легко мог размозжить Чаку голову. Юна Гало крикнула:
– Не трогай его!
– Манихей! – окликнул Дюк Абен, оглядываясь.
– Да ты погляди, Дюк, что за глаз на лбу у него, – пробасил в ответ монах. – Он же еретик из Беловодья, сволочь, крабодианин богопротивный! Его давить надо, как червя поганого.
– Я видел знак культа Крабода Сверхпредателя, – отрезал Дюк. – С этим... мутантом‑недоростком мы будем разбираться потом, а сейчас не трогай его. Юна Гало, ты идешь со мной. Манихей, ты тоже. – Он повернулся к остальным монахам. – Этих двоих в камеры. Накормить их. Григорий, будь осторожен, они опасны.
– Понимаю, Дюк, – ответил монах‑коротышка, отодвигая засов.
Нас ввели в коридор с двумя рядами массивных дверей. Засовы, решетчатые окошки... Знакомая картина. Подобное я видел в следственном изоляторе, откуда выбрался благодаря Губерту.
Насколько я мог понять, большинство камер за дверями с решетками были пусты. Из одной донесся рык, к решетке приникла искаженная морда, волосатые пальцы вцепились в прутья.
– Бесятся они, – надзиратель кивнул на мутанта в камере. – Будто чуют чего. Что там вверху? Шумят?
– Мы со стороны озерных башен прибыли, – сказал один из монахов, идущих за нами с Чаком.
– А чего ж так?
– Потому что топливные площадь обложили, пальба там. На стенах катапульты поставили. Цитадель аж гудит.
– Вот про то я и говорю. Шумят наверху, а мутанты бесятся. Ладно, обыщите этих, только хорошо, чтоб ничего ни в карманах, ни в ботах ихних... Хотя лучше боты вообще чтоб сняли. И ремни, если есть. Проверьте, чтоб иголок нигде в рубахах не заткнуто, шпилек, ничего.
Отомкнув кандалы, мне приказали снять куртку, потом монахи долго удивлялись, ощупывая пластиковый комбинезон, и в конце концов срезали ножом его верхнюю часть, так что я остался только в штанах и майке. Чак лишился рубашки, мы разулись.
Григорий отпер две двери и прошелся по камерам, после чего втолкнул карлика в одну, а меня в другую. Когда дверь за моей спиной захлопнулась и лязгнул замок, я огляделся.
Свет сюда проникал только через решетчатое окошко. Стены каменные, у одной гранитная плита с ворохом соломы. Подушки, ясное дело, нет. И вообще ничего больше нет.
На холодном полу ступни быстро замерзли, я сел на лежанку, поджав ноги. В коридоре стояла тишина, только мутант иногда начинал порыкивать и метаться, шурша соломой, и тогда из другой камеры ему отвечали глухим бормотанием – кажется, там сидел еще один. Я подошел к двери и позвал в решетчатое окошко:
– Чак!
Он не отзывался, и я окликнул еще пару раз. В коридоре стукнула дверь, раздались шаги, и вдруг между прутьями просунулся железный наконечник. Возникший за окошком Григорий ткнул в меня пикой, но я отскочил назад, и она лишь царапнула плечо. Попытался схватить пику за древко, однако монах успел выдернуть ее обратно.
– Не шуми, южанин, – угрюмо сказал он. – Иначе худо будет.
– Дюк велел, чтобы нас накормили, – сказал я. – И воды дайте.
– Когда принесут с кухни, тогда получите. – Григорий, обдав меня самогонным духом, зашагал обратно. – Не шуми, уяснил? Себе ж плохо сделаешь.
Стукнула дверь в конце коридора, лязгнул засов. Я опять сел, подгреб под ноги солому и привалился к стене. Голод мешал думать связно, в голове крутились мысли про устройство этого мира, про Меха‑Корп, Храм, топливные кланы и небоходов... Я лег, обняв себя за плечи и поджав ноги. Небоходы, летуны, как их назвал Чак, – единственные здесь, кто умеет летать, не считая хозяев этих таинственных небесных платформ. Надо как‑то связаться с ними. На земле мне рано или поздно становится неуютно, я должен подниматься в небо, хоть на самолете, хоть на дирижабле, а раз так – нужно найти этих небоходов, но сначала, конечно, добраться до отца Юны Гало и вытрясти из него всё... С этой мыслью я заснул.

* * *

Чак стоял перед койкой и смотрел на меня своими необычными светлыми глазами. Третий глаз, вытатуированный вместе с пирамидой на лбу карлика, тоже глядел на меня. В первый миг показалось, что я еще сплю и карлик мне снится, но потом я сел, протер глаза... Нет, он никуда не делся. Спустив с койки ноги, я ощутил холод каменного пола. Это окончательно пробудило меня. Посмотрел на дверь камеры – она была приоткрыта.
Карлик стоял, наклонив голову к плечу.
– Как ты сюда попал? – спросил я хрипло.
Заворчал мутант. Чак на цыпочках подошел к двери и выглянул, прислушиваясь.
– Как? – повторил я недоуменно, поднимаясь с койки.
– Есть способы, – откликнулся он шепотом.
Встав рядом, я через щель оглядел пустой коридор. Поворочал из стороны в сторону головой, разминая шею, повел плечами. И повторил в третий раз:
– Как?
Он сказал:
– У всех свои секреты. У тебя ведь они тоже есть, а, южанин? Вот поведай мне, ты и вправду южанин или нет?
– Где ты прятал отмычки? С нас же даже ботинки сняли.
Загадочно ухмыльнувшись, Чак шире открыл дверь и переступил порог.
– И почему ты тогда не вскрыл замок на катере? – не унимался я.
– А толку? – Он засеменил по коридору. – Куда с того катера деваться?
– Прыгнуть в воду.
– Да ты сдурел, человече! Я б там утоп быстро. И потом, вьюны же в реке. Не‑е, выжидать надо было... Вот и выждали.
– Но куда сейчас идти? Снаружи этот Григорий... Эй, ты что делаешь?
Я поспешил к нему, собираясь схватить и оттащить назад, но было поздно – Чак, встав перед дверью, ведущей в камеру с мутантом, и заслонив от меня засов с замком, заскрипел чем‑то, хрустнул... Я ухватил его за плечо. Тихо лязгнул засов. Когда я рванул карлика на себя, он потянул за собой дверь, и она приоткрылась. Изнутри пахнуло хлевом, донеслось взволнованное мычание.
– Тюремщик! – взвизгнул Чак, подныривая под мою руку. – Григорий, некроз тебе в печень! Мутант ваш наружу вылез как‑то!
Карлик метнулся обратно по коридору, и я бросился следом. Мы заскочили в камеру, прикрыли дверь, но не до конца. Заметив, что в створке на той высоте, где снаружи находится засов, прожжено узкое отверстие, я снова изумился: как он это сделал?!
Зазвенели ключи, скрипнули петли, раздались рычание и лязг.
– Тупой! – прошипел я, ткнув Чака указательным пальцем в лоб. – Не мог заранее объяснить?!
– Да ты б сомневаться начал, прикидывать, другие планы выдумывать... – Он оттолкнул мою руку. – А надо быстро.
– Сволочь богопротивная! – взревел Григорий в коридоре. – Как ты вылез?!
Раздался удар, крик, что‑то шлепнулось на каменный пол.
– Пошел! – Чак распахнул дверь, и я рванул наружу.
Григорий припал на одно колено у стены, выставив пику, которая проткнула тощего мутанта, очень похожего на того, что мы видели возле заставы с ружьем в руках. Монах прижимал его к другой стене коридора, все глубже погружая наконечник в облезлую впалую грудь. Мутант обеими руками вцепился в древко и дергался, медленно съезжая спиной по камням.
Услышав топот, тюремщик повернул ко мне голову. Я прыгнул. И тогда он допустил ошибку – ему надо было бросить пику и вытащить длинный нож, висящий на ремне, но, растерявшись от неожиданности, Григорий попытался развернуть ко мне пику. Мутант держал крепко. Монах рванул, выдернул ее. Я был уже рядом. Древко шлепнуло меня по ноге, а потом я налетел на монаха, с ходу ударив кулаком в лицо, повалил на пол и упал сверху, согнув ноги. Под коленями треснули ребра, я привстал, схватил Григория за волосы и дважды стукнул головой о камни.
Чак прошел мимо, на ходу похлопав меня по плечу:
– Молодец, наемник, драться умеешь. Тебе б еще научиться мозгами побыстрее шевелить...
Мертвый мутант сидел, привалившись к стене, вытянув ноги и свесив голову на пробитую пикой грудь. Я расстегнул пряжку, стащил с монаха ремень и нацепил на себя. Достал нож, осмотрев, поспешил за Чаком.
В комнате с тремя дверями никого не было. На столе лежал карабин – почти точная копия того, из лавки киборга, только поновее, без царапин на прикладе. Рядом клок грубой желтой бумаги в масляных пятнах, на ней россыпь патронов. Чак выдернул карабин из‑под моей руки и сказал:
– Э нет, теперь пусть у меня будет. Ты себе пику можешь взять, для меня она большая. Шмотки наши на крюке висят, и боты вон стоят, так что одеваемся и вниз валим.
Он нацепил рубаху, нырнул под стол и снова показался с железной фляжкой в руках. Откупорил, хлебнул и закашлялся. Впрочем, это не помешало Чаку сделать еще несколько глотков.
– Прими для храбрости, человече, – посоветовал он.
Там оказался самогон, настоянный на ягодах, очень крепкий, ядреный. Заткнув фляжку пробкой, я сунул ее в карман. Пока натягивал мокасины и надевал куртку, Чак успел зайти в коридор, обыскать Григория и вернуться с пикой.
– Хватай. – Он бросил пику мне под ноги, забрался на стол и развернул на нем кусок бумаги, который тоже нашел в карманах монаха. Рядом положил зажигалку.
– Куришь, наемник? Георгий‑то наш развратник – табачком балуется, водкой... Монахам, кажись, не положено.
Я покачал головой, но потом передумал:
– Хотя сейчас бы не помешало.
Своими маленькими шустрыми пальчиками Чак ловко свернул две самокрутки, раскурил одну и, оставив вторую с зажигалкой на столе, спрыгнул на пол.
– Затянись пару раз и пошли.
Табак оказался таким же крепким, как и самогон. После первой же затяжки голова закружилась, я выпустил в потолок синеватый дым, бросил самокрутку на пол и затоптал, а зажигалку сунул в карман.
– Куда ты хочешь идти?
Чак, поплевав на ладонь, затушил о нее свою самокрутку.
– Вниз, я ж сказал. Обратно, а куда еще?
– Почему вниз?
– От послал мутант большака на мою голову! – Он дернул серьгу в ухе. – Где мы, по‑твоему, находимся сейчас?
– В подземельях Храма.
– Ну! Большого ума мужчина. Правильно, в подземельях, и как вылезти отсюда? Наверх, что ли, топать? Вокруг монахов куча. Где‑то наверху покои самого Владыки! Да еще, слышал же, топливные на Храм насели, так что сейчас здесь все на ушах стоят. Куча бородатых с ружьями... Ну и как нам отсюда смыться?
– На тепловозе, – сказал я.
– На чем?.. А! Да, на дизеле том. В депо охраны не много было, заметил? Точно, проберемся туда, сядем, раскочегарим машину – и ходу в туннель.
– А дальше куда?
– Вот дальше и будем решать. Пока что нам из Храма вырваться надо, а если наверх сейчас пойдем – никакого «дальше» не будет. Потому...
– Хорошо, убедил, – перебил я. – Но сначала надо забрать Юну.
– Чё?! – взвизгнул карлик. – Это еще зачем? Ты не слышал, что ли, об чем я только что талдычил?
Я нагнулся к нему и сжал пальцами узкое плечико. Чак сморщился.
– Мы должны забрать Юну, – раздельно произнес я, глядя ему в глаза.
Карлик дернул плечом, сбросил мою руку и локтем толкнул дверь, выходящую на лестницу, по которой нас привели сюда.
– Не пойду я за ней, наемник.
– Забыл про деньги, которые она обещала?
– Не забыл, но...
– Семь золотых, – напомнил я.
– Моя жизнь сто́ит дороже! Там, наверху, монахи толпами шастают, а ты туда хочешь идти! И еще жрецы! Конечно, тебя‑то, может, не убьют, но меня так точно пришибут.
– Дело не в семи золотых, тут другое. Если мы Юну Гало спасем, если все же найдется способ с некрозом справиться, если все получится... Она нам благодарна будет, правда?
– Ну так и чего? – не понял он. – Слишком много «если», наемник.
– В любой рискованной операции много всяких «если». Так вот представь: мы вместе с Юной в Арзамас возвращаемся. Победителями. Она нас в Форт приводит, или где там их старшины живут...
Чак поразмыслил. И сказал, переступая порог:
– Нет, все равно наверх не пойду. Ты мне, конечно, смутил сейчас разум, наемник, заманчивое предложение, но... Ладно, вот что: я вас внизу подожду. Пролезу в тот тепловоз, осмотрюсь. Это я хорошо умею – пролазить незаметно. И вас буду ждать. Но недолго, слышишь? Все, больше не о чем говорить.
– Хорошо, тогда дай мне карабин.
Чак остановился на верхней ступени, ссутулившись, некоторое время стоял неподвижно, потом скинул ремень с плеча. Я подхватил карабин, а Чак вытащил из кармана патроны, которые забрал со стола.
– Я не обманываю, человече, – подожду вас. Но долго ждать не стану. А ты бы лучше туда не шел, наплевал на девку. Тебе ее из Храма не вытащить, гиблое дело.
– Не могу, – сказал я. – Ты всего не знаешь, и сейчас нет времени объяснять... Она мне нужна. По‑настоящему нужна.
– Ну, как хочешь. – Он положил патроны на пол. – Тогда удачи, наемник. Тебе никогда в жизни она не нужна была так, как сейчас. – И быстро заковылял по широким ступенькам, переставляя ноги, будто ребенок.
Я подобрал и сунул в карман патроны, закрыл дверь на лестницу, взял пику. Махнул ею, зацепив наконечником низкий потолок, достал нож Григория, сделал надрез примерно на середине древка и сломал пику о колено. Качнул обломком – вот так, теперь им можно и как дубинкой действовать, и наконечником, если надо, кого‑то проткнуть. В коридорах таким орудовать удобнее.
Еще минута ушла на то, чтобы стащить с Григория черную рубаху – Юна, когда мы ехали на дрезине Почтаря, упомянула, что тут их называют полурясами, – и нацепить на себя. Галифе монаха для меня были явно слишком коротки и широки в талии, но я все равно стянул их с тюремщика и штанинами связал его руки за спиной. Он застонал, но в себя не пришел. Я перетащил его в камеру, мертвого мутанта – в другую, закрыл двери, потом запер ту, что вела в коридор, ключами монаха. Ключи бросил под стол. Слегка распустил ремень карабина, перекинул через голову. Рукава полурясы оказались коротковаты, зато она была просторной и не жала в плечах.
Поправив карабин за спиной, я открыл третью дверь, разглядел в полутьме каменную лестницу и зашагал по ней вверх.

Глава 20

Вскоре стали слышны выстрелы. В Остановившись в начале длинного, полого изгибающегося коридора, я стволом карабина отодвинул край занавеса на окне с мутноватым стеклом – первым оконным стеклом, которое я увидел в этой реальности.
Коридор находился на нижнем этаже здания, окруженного гранитной стеной. Лучи закатного солнца озаряли вершины красных башен. Кремль! Вот, что они называли Цитаделью... Иногда в окошках башен поблескивали вспышки. Над одной развевался черно‑желтый флаг. Хорошо, а где я нахожусь? В храме Христа Спасителя, вот где. С огромного центрального купола монахи могут простреливать внутренний двор Кремля, то есть Цитадели, и площадь с Мавзолеем. Интересно, он разрушен?
В окруженном гранитной стеной внутреннем дворе Храма ровными рядами росли деревья и тянулись аккуратные каменные дорожки. Возле сторожевых будок стояли монахи с желтыми повязками на рукавах, горели костры. Бесхвостая лошадь тащила по аллее к стене «сорокопятку» с угловатым бронещитком в заклепках и литыми колесами из пластика. Следом, положив руку на орудийный ствол, шагал монах.
Когда я отошел от окна, в другом конце коридора хлопнула дверь. Раздались голоса, быстрые шаги. Откинув занавес, я нырнул за него и влез на подоконник. Занавес лег на место. Шаги стали громче – и стихли. Я не видел людей, а вот они на фоне льющегося из окна света могли различить мой силуэт. Хотя на улице вечер, а занавес плотный...
– Что случилось? – прозвучал голос совсем рядом. Что‑то скрипнуло.
Я приподнял карабин, чтобы выстрелить прямо сквозь занавес, но тут другой голос откликнулся:
– Зальем кровью весь пол. Быстрее, он же умирает!
– Сейчас, только удобнее перехвачу, – произнес третий.
Стон, опять скрип, звук шагов – люди удалялись в ту сторону, откуда я пришел.
Выглянув из‑за края занавеса, я увидел четырех монахов, которые тащили носилки с раненым. Полурясу с него сняли и кое‑как перемотали ею залитый кровью живот.
Монахи скрылись за поворотом коридора, стукнула дверь, и я слез на пол. Уже собрался откинуть занавес, но что‑то заставило оглянуться – на каменной дорожке во дворе стоял молодой монашек с желтой повязкой на рукаве и пялился на меня. Когда мы встретились взглядами, он встрепенулся и, стаскивая со спины ружье, бросился к крыльцу слева.
Вскинув карабин, я прицелился в него сквозь стекло. Нет, нельзя стрелять – монахи сбегутся со всех сторон... Что делать? Сейчас он подымет тревогу, и тогда конец...
А ведь коридор, судя по всему, ведет в соседнее здание, куда и бежит монашек. Сообразив это, я сорвался с места. Не было времени прислушиваться, есть ли кто в помещении за дверью в конце коридора – распахнув ее, я прыгнул вперед, выставив перед собой карабин.
В холле со сводчатым потолком и паркетным полом было пусто. С одной стороны вверх шла мраморная лестница, с другой была массивная дверь и потертый ковер под ней.
Та самая дверь, к которой снаружи сейчас подбегал монашек.
Встав сбоку от нее, я опустил карабин и занес над головой пику. Дверь распахнулась, монашек ввалился в холл с ружьем на изготовку. Во рту его была деревянная дуда‑свисток, он даже успел свистнуть, а потом наконечник пики плашмя ударил его по лбу.
Едва не проглотив свисток, монашек свалился на ковер лицом вниз. Я прыгнул на него, просунув пику под подбородоком, уперся коленом в хребет и надавил, вжимая древко в шею. Он захрипел, засучил ногами.
Продолжая душить его, я ногой захлопнул дверь, наклонился и прошептал в ухо:
– Вякнешь что – убью! Только звук издашь – сразу убью, ты понял?!
Он закашлял, пытаясь кивнуть. Я разжал руки, и парень упал лицом в ковер. Подтянув к себе отлетевшее в сторону ружье, я повесил его на плечо. Достал нож, вывернул правую руку монашка за спину, приставил клинок к горлу и выпрямился, подняв его на ноги.
Он был ниже меня ростом и гораздо легче. Румяный, едва пробивающаяся рыжеватая бородка, веснушки на скулах. Ворот полурясы порвался, из разбитого носа текла кровь.
– Где Юна Гало? – спросил я.
Парень опять закашлялся, и я слегка ослабил хватку.
– Где ее держат?
– Кого? – просипел он, икая.
– Юна Гало, переговорщица из Меха‑Корпа.
– Ра... разве она в Храме?
– Да, где‑то здесь. Тебя как звать?
– Тим... Тимофей. – Он хлюпнул окровавленным носом и снова икнул.
– Я тебя не убью, если будешь отвечать на вопросы и делать что сказано. Переговорщицу привели сюда через подземелья. Куда ее дели потом?
– Я не знаю! – застонал он. – Я же просто...
– А ты попробуй сообразить! Она пленница, ее должны запереть. Но при том она важная особа, ее не кинут в обычную камеру. Посадят в такое место, из которого она не сбежит, но где тепло, есть стулья и можно нормально поговорить. Владыка наверняка захочет поболтать с ней... Ну, где она? Думай, Тимоха! Только так ты свою жизнь спасти можешь.
– В первой малой башне! – выкрикнул он. – Если Владыка беседовать с ней желает... Чтоб запереть, да не в камере... значит, в первой малой башне, наверху!
– Где эта башня? – спросил я. – Мы сейчас где?
– Мы под второй малой... Первая... она за коридором тем... Который вбок, дугой...
Я сильнее вывернул его руку, он застонал и умолк.
Значит, если парень не врет, Юна в башне, которая над входом в подземелье, откуда я только что вышел. Но там лестница наверх была перекрыта решеткой, потому‑то я, покинув подвал, и свернул в этот коридор, а не стал подниматься дальше.
– Где‑то вверху в ту башню из этой есть ход? – спросил я, опять ослабляя хватку.
– Да, арка с крыши идет, но по ней не пройти... – Он уже плакал, слезы и кровь из носа текли по рыжей бородке. – Там... жрецы... они стреляют чуть что и... – Монашек снова начал икать.
– Жрецы? – переспросил я, вспомнив про Луку Стидича. – Какие жрецы?
– Это... они стража Владыки...
– А другого хода туда нет? – Я направился к мраморной лестнице, подталкивая парня перед собой. Рассохшийся кривой паркет громко скрипел под ногами.
Этот дурак попытался покачать головой – и лезвие ножа надрезало кожу на горле. Тимофей ойкнул и закашлялся. Дойдя до лестницы, я посмотрел вверх, но увидел лишь широкую площадку между этажами.
– Сколько там жрецов, Тимоха?
– Два... два точно. Может, и три, не знаю... Я... Не убивай меня!
– Я же сказал: не убью, если все расскажешь. Где они сидят? Говори!
После того как, давясь рыданиями, он сообщил все, что знал, я еще спросил:
– А пол там такой же, как здесь?
Он ответил, что не знает этого. Надо было спешить, и я потащил монаха за лестницу. Тимофей решил, что там я собираюсь по‑тихому прибить его – задергался, опять стал икать, и тогда, толкнув пленника вперед, я ударил его прикладом ружья по затылку. Как подкошенный, Тимофей рухнул на паркет у стены. Не было времени связывать его, да и смысла особого – если к тому моменту, как он очнется, я все еще буду в этой башне, значит, ничего не получилось и для меня это уже не будет иметь значения.
Я побежал вверх. Ружье монаха болталось на одном плече, карабин на другом. Если бы по Храму не стреляли люди топливных кланов, я бы наверняка столкнулся с монахами на лестнице или этажах, но сейчас почти все ушли на стены, охраняли ворота и двор – в башне было пусто.
Как выяснилось, «аркой» Тимофей назвал коридор, который выгнутой кверху дугой соединял вершины двух башен.
Весь третий этаж занимал квадратный зал со шторами на окнах и деревянными балками под куполом. Отсюда можно было попасть либо на мраморную лестницу, либо в коридор‑арку, других выходов не было.
Я остановился сбоку от широкого проема без дверей. От него паркетный пол коридора полого уходил вверх. Стараясь не скрипеть, я прислушался, потом лег под стеной и очень осторожно выглянул.
Выше арку перегораживало нечто вроде прилавка или барной стойки, в ней была калитка, а с другой стороны дежурили двое. Не монахи – без бород и в свободных желтых одеждах. Лампочка над их головами озаряла коридор тусклым мерцающим светом. Интересно, у них на крыше ветряки или они течение реки както используют? Так или иначе, энергию монахи экономили. Либо приглушили свет в целях безопасности, чтобы по башне тяжелее было целиться из Цитадели.
Только поэтому жрецы и не заметили непрошеного гостя, хотя оба смотрели в мою сторону.
Я сел, прислонившись спиной к стене. Сердце быстро стучало в груди. Достал флягу, вырвал пробку, сделал большой глоток и заметил, что рука немного трясется. Глотнув еще раз, тихо сплюнул на пол.
Если Чак сумел забраться в тепловоз, то вот‑вот уедет отсюда. Или внизу очнется Тимофей. Или кто‑то зайдет в башню и поднимется по лестнице.
Я выплеснул самогон на паркет. Рама вокруг проема тоже была деревянной – полил и ее в нижней части. Положив пустую флягу, чиркнул зажигалкой.
Самогон на полу загорелся. Тихо шипя, синеватая лужица огня разбежалась по сухим доскам, языки пламени поползли вверх по раме. Я ковырнул ножом паркетину, у которой загорелся один конец, взял ее и на коленях отполз подальше. Вскочив, прыгнул к окну, закрытому шторой. Прислушался – сквозь потрескивание из коридора донеслось приглушенное:
– Гляди!
– Там что, огонь?
– Ну да, горит... Может, ядром зажигательным в ту башню попали?
– Да мы бы услышали...
Раздались шаги. Я нырнул под штору, залез на подоконник, сжимая паркетину, как факел.
И ткнул ею в плотную ткань.
Она загорелась. Прижавшись спиной к стеклу, я достал нож. От ткани пошел удушливый дым, дышать сразу стало тяжело.
– Паркет горит!.. И занавес! – крикнули совсем рядом.
Кто‑то ответил потише:
– Да с чего он загорелся вдруг? Сорви его, пока на балки не перекинулось, потом пол туши!
Послышались быстрые шаги. Штору с треском рванули вниз, и я что было сил ударил горящей паркетиной по голове того, кто сорвал ее.
Сыпанули искры, деревяшка сломалась, жрец присел, вскинув руки. Я пнул его ногой в плечо. Он упал, брякнув о пол оружием, которое держал в руках, а я спрыгнул и врезал рукоятью ножа ему по лбу.
– Что там? – долетело из коридора. – Порфирий, что это стукнуло?
Оружие у него было необычное – вроде моего карабина, но ствол короче, а справа торчит длинный узкий магазин... Автомат! Первый автомат, который я вижу здесь!
Паркет у входа в коридор дымил и стрелял искрами, огонь взбирался по раме.
– Нормально! – глухо ответил я. – Тушу́ занавес!
На жреце были шаровары и нечто без пуговиц, похожее на длинную борцовскую куртку, но с карманами. Я перевернул его на живот, сдернул куртку, и, сняв свою вместе с черной полурясой, переоделся. Снова перекинул через голову ремешок карабина, бросил ружье Тимофея, схватил автомат, побежал к проходу...
И столкнулся с высунувшимся оттуда вторым жрецом.
Он заподозрил неладное, после чего у него было два пути: спрятаться за стойкой и целиться, ожидая, что в коридоре появится либо живой и здоровый напарник, либо кто‑то другой, – или идти смотреть, что происходит.
Жрец выбрал второй вариант. Но он не стал просто выбегать в зал – опустился на одно колено в конце коридора и подался вперед, выставив автомат из‑за угла. Именно в этот момент я появился там. Ствол жреца почти ткнулся мне в живот, я ударил коленом, мы оба выстрелили. Я попал ему в плечо, а пуля жреца впилась мне в левый бок.
Когда я отпрыгнул, сквозь зубы мыча от боли, жрец завалился на спину. Паркет горел все сильнее, полоса гудящего огня достигла верхней части рамы.
Я осторожно ощупал ребра. Пуля порвала куртку, рассекла кожу, рана сильно кровила, но кости и внутренности, похоже, целы. На боку ожог, будто утюгом раскаленным приложили. Я нагнулся за автоматом жреца, но понял, что так не смогу его поднять – упаду лбом в пол. Присел, медленно и глубоко вздыхая, взял оружие. От боли хотелось орать на весь Храм. Повесив автомат за спину рядом со вторым, я медленно пошел к прилавку. В ушах гудело.
С другой стороны оказался приставной столик, на нем в углублениях лежали пять гранат и подсумок с торчавшими из него магазинами для автомата. Я сунул гранаты за пояс, подсумок запихнул в широкий карман куртки и уже быстрее пошел вниз по коридору. Кровь текла по бедру, бок горел огнем, но заниматься раной не было времени.
В проходе впереди возник силуэт. Монах выстрелил и сразу отскочил назад. На ходу я вытащил гранату, вырвав зубами кольцо под ребристым набалдашником, бросил. В правой руке уже был автомат, кидал левой, и граната улетела недалеко – упав на пол, выкатилась в темный зал, куда вел коридор‑арка.
Прежде чем она взорвалась, прозвучал второй выстрел, и в зале мелькнула вспышка. Пуля прошла мимо, а потом впереди полыхнуло куда ярче. Вслед за взрывом раздался крик.
Когда я вбежал в зал, Манихей лежал на боку, выл от боли, колотя кулаками по полу и дергая ногами. Не знаю, где он находился во время взрыва, но осколки изрешетили его лодыжки, превратив штанины в мокрые от крови лохмотья. Подскочив, я ногой отбросил далеко в сторону лежавший рядом с монахом наган и шагнул к приоткрытой двери, из которой в зал падала полоса света.
Но входить не стал – толкнул дверь стволом автомата, свободной рукой вытащив гранату.
Открылась небольшая комнатка: кровать, трюмо, потрепанный ковер на полу, окно с решеткой и масляной лампой на подоконнике. Лицом ко мне, подняв револьвер, стоял темноволосый человек среднего возраста, с бородкой и усиками, в богато расшитом коротком кафтане, шароварах и начищенных до блеска черных сапогах. Когда я сунулся внутрь, сбоку появилась Юна Гало – кажется, раньше она сидела на краю кровати. Девушка схватила с подоконника лампу и швырнула в незнакомца.
Тяжелая подставка ударила его в плечо, и лишь поэтому он не попал в меня. Человек качнулся, и пуля впилась в дверной косяк у моего виска.
Я бросился вперед, пока он не выстрелил во второй раз, ударил его в подбородок. В кулаке была граната, послужившая кастетом, так что удар, хоть и нанесенный левой рукой, получился неслабым. Юна прыгнула на незнакомца, повисла на нем, обхватив за шею, и вдруг вцепилась зубами в ухо.
Он выстрелил еще раз, но к тому времени я уже сжал руку с револьвером и отвел в сторону – пуля ушла в дверной проем. Коленом я ударил человека в живот, локтем по шее, и мы с Юной повалили его на ковер.
Раненый бок пронзила такая боль, что я едва устоял на ногах. Юна схватила револьвер, обеими руками направила на незнакомца, который сел на полу, и снизу вверх посмотрел на нас.
– Юна Гало, я хочу предостеречь вас от необдуманных поступков, – произнес он сухо, прижимая к уху ладонь. Между пальцами текла кровь.
– Вы можете предостерегать сколько угодно, но я сейчас пристрелю вас, как бешеного пса, Владыка! – выпалила она в ответ.
Не отводя ствол от сидящего на полу человека, я снял куртку жреца и попросил:
– Перевяжи.
Юна тихо ахнула, увидев пороховой ожог. Встала позади меня, обернула куртку вокруг моей поясницы и принялась завязывать на спине. Когда ткань коснулась раны, я зажмурился, но сразу заставил себя открыть глаза, чтобы не упускать из вида Владыку Геста.
– Это была ловушка, Разин, – произнесла Юна. Голос ее дрожал. – Они знают, как остановить некроз... Но они... Им надо...
– Попасть в некроз? – спросил я.
Владыка с интересом взглянул на меня. На ремне в украшенных золотой крошкой ножнах висел кинжал, но пленник не пытался достать его. Несмотря ни на что, лицо его оставалось удивительно спокойным.
Я продолжал:
– Вот почему именно сейчас всем так нужен человек, способный проходить через некроз. Чтобы вытащить из него то, при помощи чего с некрозом и можно бороться. Что это, Владыка? Склад химикалий, которые его выжгут? Бомба с напалмом?
– Откуда ты знаешь это слово? – сказал он.
– Какое, «бомба» или «напалм»? А ты́ откуда знаешь?
Гест встал, все еще держась за ухо. Юна завязала рукава куртки, и я скомандовал пленнику:
– Повернись.
Владыка отвернулся, сложил руки за спиной. С разодранной мочки все еще текла кровь.
– Юна, срежь пару лоскутов с покрывала, – велел я. – Что еще ты от него узнала?
Она вытащила кинжал Владыки из ножен и побежала к кровати.
– Он сказал, что некроз можно уничтожить какимто артефактом. Древним артефактом, созданным еще до Погибели. Он называется «излучатель». Микро... там что‑то с волнами связанное...
– Микроволновый, – подсказал я и увидел, как спина Владыки напряглась.
– Да! Он спрятан где‑то под землей, внутри холма. Гесту о нем сказал Лука Стидич, а откуда узнал он сам, неизвестно. Вроде Луке донесли его разведчики. Лука и посоветовал Гесту начать переговоры с Меха‑Корпом...
– Я действительно хотел помочь вам, – заговорил Владыка. – А иначе просто не сообщил бы Тимерлану, что есть возможность бороться с некрозом.
– Но после ты передумал! – Девушка рванула надрезанное покрывало так, что едва не разодрала его пополам.
– Я ничем не обязан Корпорации, Юна. Это просто политика, у вас нет причин ненавидеть меня.
– Уже сегодня или завтра в Арзамасе все погибнут! Не мутанты, которых так не любит Орден, а обычные люди. Семьи, дети... Погибнут или станут облепленными плесенью истуканами! И ты решил отказать им в помощи из‑за своей политики?
– Я бы хотел помочь. Но союз Ордена с Корпорацией окончательно настроит против нас топливные кланы. Это уже произошло, ты сама видишь.
– Нет, подожди, – остановил я девушку, которая уже направилась к Владыке с лоскутами ткани в руках. – Просто держи его на мушке, я сам.
Когда Юна встала рядом с Гестом, прижав ствол к его виску, я принялся связывать руки пленника за спиной.
– Что еще он сказал?
– Сказал, что не знал про некроз, накрывший холм, где спрятан излучатель, что про это Лука ему не сообщил. Что два дня назад, когда Лука уже выехал на встречу со мной, послал к холму за Серой Гарью своих людей во главе с Дюком Абеном. Они должны были поднять излучатель на поверхность и привезти в Храм. Но монахи увидели некроз и повернули назад. Сразу за мостом на них напали бандиты. Дюк с другими спасся, но его помощника бандиты взяли в плен. Наверное, его пытали и он рассказал про излучатель. И потом сведения попали к топливным кланам...
– Постой, – перебил я. – Серая Гарь? Мост? Холм? Пятно некроза?
– А что?.. – начала она и замолчала.
Мы уставились друг на друга.
– Хочешь сказать, это тот самый холм, с которого тогда спустился ты? – выдохнула Юна.
Я вспомнил комнату за стеклянной стеной, которую видел, когда меня вели по коридорам лаборатории доктора Губерта. Вспомнил полусферу с решеткой и вещество, похожее на большой кусок хозяйственного мыла, плавящееся в пластиковой кадушке с водой...
Микроволновый излучатель, уничтожающий некроз, сконструировали в лаборатории доктора Губерта?
В голове стало пусто – ни одной мысли. Как связаны Губерт, кольцо с человеком в шестерне, татуировка на шее девчонки, некроз, микроволновый излучатель в заброшенной лаборатории на холме и покойный Лука Стидич, чье лицо казалось мне знакомым?! Какой‑то чертов клубок!
Я оттолкнул от себя Владыку и приставил ствол автомата к его затылку.
– Что еще говорил тебе Лука Стидич про излучатель?
– Егор, кажется, там идут, – прошептала Юна, поворачиваясь к двери. – Я слышу шаги.
– Что?! – повторил я, схватив Геста за волосы, и сильнее вдавил ствол ему в затылок. – Откуда узнали про излучатель разведчики твоего жреца, если холм накрыт некрозом?
– Лука ничего не говорил про некроз, – возразил Владыка. – Он сказал только, что артефакт спрятан в древнем подземелье, в холме у моста через сухое русло. Что туда очень трудно попасть, поэтому его никто не заберет, и Лука уверен, что артефакт не надо доставать заранее. Еще Лука предложил, что, когда переговоры с Храмом завершатся, он сам поднимет артефакт на поверхность и с ним отправится в Арзамас.
– Но потом ты стал подозревать, что жрец ведет свою игру? И поэтому, когда он уехал на встречу с Юной, послал к холму Дюка с отрядом?
– Да. Лука слишком настаивал на том, что в том месте артефакт в безопасности, говорил, что он пролежал там очень долго и до сих пор никто не нашел его... Но почему разведчики, найдя артефакт, сразу не доставили его сюда? Все это становилось слишком подозрительным. Пришлось...
Я перебил:
– Лука был уверен, что излучатель не найдут, потому что знал: холм под некрозом. Но если жрец знал про некроз, как он собирался достать излучатель сам... – Я запнулся.
Значит, Лука Стидич мог ходить по некрозу! И Владыка Гест не знал об этом! Что, если Лука, как и я, попал сюда из какой‑то другой реальности, но только раньше?
Так где же я видел его лицо? Ведь это было совсем недавно... Почему тогда я не могу вспомнить?!
– Егор! – позвала Юна, встав справа от двери с револьвером на изготовку. – В коридоре кто‑то есть.
Я развернул Владыку лицом к двери и приказал:
– Скажи им, чтоб не глупили.
Помедлив, он произнес громко:
– Это Владыка. Кто там? Отвечайте!
Некоторое время было тихо, лишь из глубины коридора доносились треск паркета и гудение огня, потом знакомый голос откликнулся:
– Владыка, это Никодим. Вы...
– Не входи, Никодим, – сказал Гест. – К моей голове приставлен ствол автомата. Их двое. Сейчас меня выведут наружу, спрячься, иначе они сразу выстрелят в тебя. Но не стреляй сам.
– Юна, назад, – велел я. – Возьми у меня второй автомат, иди следом, близко.
В зале пахло гарью. Когда я вытолкал Владыку наружу, в коридоре мелькнула голова жреца, чей голос я слышал, прячась за шторой. Он сразу отпрянул, а Гест прокричал:
– Беги за подмо...
Я ударил его стволом по темени. Ноги пленника подогнулись, он качнулся, но устоял.
– Юна, вниз.
Мы боком отошли к мраморной лестнице, такой же, как в соседней башне. Шагнув на верхнюю ступень, я повторил:
– Что еще Лука рассказывал про излучатель?
– Мы не враги, наемник, – произнес Владыка.
– Ага, я хорошо ощутил это, когда сидел в камере под Храмом. Отвечай.
– Мы не враги, ты нужен мне, чтобы достать излучатель, я – тебе, чтобы выжить. Я расскажу все, что знаю, если ты отпустишь меня.
– Смеешься? – удивился я. – Отпущу тебя?
– А зачем ты помогаешь Юне Гало? Кто она тебе? Насколько я понимаю, вы встретились случайно. И вам все равно не вырваться из Храма, даже прикрываясь мной. Снаружи люди кланов...
– Но внизу их нет, – перебил я.
Мы остановились возле решетки, перекрывавшей нижнюю часть лестницы, и я сказал Юне:
– Держи его на прицеле. Ну, Гест, будешь рассказывать?
Пока я доставал гранату, он покачал головой:
– Я расскажу тебе, что знаю, только если ты бросишь эту бессмысленную затею.
– Расскажешь, – подтвердил я, вставляя гранату между решеткой и дужкой висячего замка. – Про Луку и про все остальное... Не сейчас, а на своем тепловозе, когда мы будем ехать отсюда.
– И как ты собираешься заставить меня? Станешь пытать?
– Да. – Выдернув кольцо, я оскалился в лицо Владыке. – Если надо – стану. Юна – за лестницу, быстро!
Она побежала, опустив автомат. Я поднял свой и толкнул Геста в грудь.
– За лестницу, сказал!
Когда мы оказались в темном закутке, я повернул Владыку лицом к стене и прижал ствол к его пояснице.
– Может, для местных ты великий человек, но для меня самый обычный. Наплевать, Владыка ты или нет, я все равно выбью из тебя все, что хочу зна...
Громыхнуло, пол вздрогнул. Свистнули осколки, и на голову посыпалась штукатурка. Не успело эхо смолкнуть между лестничными пролетами, как сверху донесся топот.
Мы вынырнули из‑за лестницы. Развороченная взрывом решетчатая дверь повисла на одной петле, и я втолкнул в проем Геста с Юной. Кое‑как поставив дверь на место, достал вторую гранату.
– Юна, веди его вниз, я за вами.
Бок горел огнем, желтая куртка потемнела от крови. Топот сделался громче. Я просунул руку между прутьями, выдернул кольцо и швырнул гранату на лестницу.
Когда отпрыгнул от решетки, на площадке вверху показались люди в желтом и черном. Никодим выкрикнул: «Это тот южанин!» – и сразу выстрелил.
Я отпрянул за угол коридора. Прозвучал незнакомый голос:
– Владыка с ним? Где он, я не...
Грохнул взрыв.
Вскоре я догнал Юну. Она быстро шла позади Геста, уперев ствол автомата ему в шею.
– Хочешь уйти по рельсам, наемник? – осведомился Владыка, услышав мои шаги. – Имей в виду, эту дорогу уже могли найти разведчики кланов. Я как раз собирался усилить охрану туннелей.
Мы миновали этаж, где находился коридор с камерами, и поспешили дальше. Наверху снова затопали, но пока еще далеко – взрыв гранаты замедлил погоню.
– По рельсам ты собирался уехать из Храма вместе со мной, – сказал я, – добраться до холма и заставить меня принести тебе излучатель. На тепловозе можно доехать туда?
Владыка молчал.
Я припомнил железнодорожный мост неподалеку от того места и кивнул:
– Ну да, можно... Ладно, с тобой мы разберемся по дороге, Гест. Юна, веди его, а я буду смотреть, что впереди.
Лестница закончилась длинным коридором, и я первым подбежал к приоткрытой двери столярной мастерской в дальнем его конце. Заглянул – внутри никого. В чем дело, куда все подевались? Точильный круг на одном станке до сих пор вращался, в воздухе висела древесная пыль. Дверь на другой стороне была неплотно прикрыта.
Юна спешила по коридору, толкая перед собой Владыку, я распахнул перед ними дверь и приказал:
– Веди его дальше.
Вслед за Гестом она нырнула в мастерскую. На лестнице показались люди. Пригнувшись, я дал длинную очередь по ногам, один человек упал, другие бросились вверх по ступенькам. Раздались ответные выстрелы, я отпрыгнул в мастерскую и захлопнул дверь.
Задвинув засов, обернулся – Юна вела Владыку между станками. Когда я, перезаряжая автомат, направился следом, она позвала:
– Егор! Там что‑то шумит. Будто... будто работает большой мотор.
– Мотор?! – Я бросился вперед. – Это Чак, он уезжает!
Когда мы ворвались в депо, там царила суматоха. По перрону бежали монахи в черных комбинезонах, на шпале боковой ветки, держась за окровавленную голову, стоял на коленях светловолосый мастер Алекс. Изза наковальни выглядывал кузнец, прижимая к плечу приклад крупнокалиберной винтовки с откинутыми сошками и внушительным оптическим прицелом.
Из трубы тепловоза валил дым, он медленно набирал ход, двигаясь к туннелю на другом конце депо.
– За ним! – Я схватил Юну за плечо, и тут Гест упал.
Он не поскользнулся и не споткнулся – намеренно повалился под ноги девушке. Зацепившись за него, она растянулась на бетонном полу и выпустила автомат, ремешок которого так и не перекинула через голову.
Я схватил ее за плечи. Дверь мастерской стояла нараспашку. Вторая дверь, ведущая на лестницу, сорвалась с петель и упала в клубах дыма – снаружи что‑то взорвали, чтобы сломать ее.
Юна застонала, держась за колено, когда я попытался поставить ее на ноги. У меня в боку будто орудовали раскаленной кочергой, но я обхватил девушку и поднял. Тепловоз медленно набирал ход. Владыка Гест на спине отползал от нас.
Клонясь на левый бок, я похромал к рельсам. Юна откинула голову, глядя назад из‑за моего плеча, ухватила висящий на боку автомат. Натянув ремешок, приподняла ствол и вдавила спусковой крючок.
Я не видел, попала она или нет в тех, кто выбегал из мастерской. От боли в боку кружилась голова, меня подташнивало, сердце выскакивало из груди.
Добежав по шпалам до подножки, то есть закрытого оградкой из арматуры железного прямоугольника, приваренного к задней части тепловоза, я забросил Юну на него.
Заглушив шум двигателя, стук колес и крики, громыхнула винтовка кузнеца, и тепловоз отозвался протяжным звоном, когда пуля ударила в борт. Ноги заплелись, я упал, повиснув на ограде, ударяясь коленями о шпалы. Юна сжала мои запястья и потянула. Тепловоз въехал в туннель.
Перевалившись через ограду, я рухнул на бок. Светлый круг удалялся, в нем виднелась часть депо с рельсами и распахнутая дверь столярной мастерской. Несколько человек в желтом бежали к Владыке Гесту, а он стоял на коленях, расправив плечи, глядел нам вслед.
– Как ты? Егор! – Юна склонилась надо мной.
Становилось все темнее. Лицо девушки плыло и качалось.
– Егор! Разин, ты меня слышишь?
Тепловоз сотряс удар, впереди лязгнуло.
– Егор!
Лицо Юны исчезло, растворилось в темноте. Зато на его месте возникло другое: морщинистое узкое лицо Луки Стидича. Оно смазалось, будто по рисунку провели ластиком, помолодело, морщины разгладились...
И наконец я вспомнил, где видел раньше этого человека.

Глава 21

Прижимая руку к повязке, я сел и огляделся. Сквозь закрытые железными ставнями окна свет почти не проникал, но под потолком горели две лампочки в аккуратных железных абажурах. Приглушенно стучали колеса, пол покачивался.
Как называется это место? Салон, вагон? Они приварили к платформе на колесах срезанный кузов автобуса... значит, скорее, салон. Я сидел на затянутой потертым бархатом лавке у стены. На откидном столике лежали окровавленные бинты, стояли несколько склянок из тех, что притащил Чак, прежде чем заняться моей раной, и мисочка с пахнущей дегтем мазью.
Куртка жреца валялась на лавке у другой стены, где висело большое мутное зеркало. Через весь салон шла ковровая дорожка – от закрытой железными шторками двери, ведущей на подножку, до второй, без шторок, за которой были машинный отсек и кабина.
Рядом с миской стоял треснувший стакан и лежала фляга. Я открыл ее, понюхал, налил полный стакан темно‑красного вина и залпом выпил его. Когда запрокидывал голову, чтобы вылить остатки в рот, левый бок сильно заболел. Поставив стакан, я оглядел повязку, оттянул край... Так и есть, Чак заштопал рану суровой нитью.
Сколько времени прошло? Я смутно помнил, как меня тащили через салон, склонившегося надо мной карлика, глухие голоса, пульсирующий электрический свет. А еще – удар. Что это был за удар, когда мы только‑только покинули депо?
Каждое движение левой руки причиняло боль в боку. Я не стал надевать порванную, пропитавшуюся кровью куртку. Сдвинув защелку на окошке возле лавки, приоткрыл ставню. Снаружи мелькали деревья, растущие на вершине невысокой насыпи, вдоль которой ехал тепловоз. За насыпью ползли развалины, ставшие уже привычными за эти дни. Моросил дождик, влага попала мне на лицо, я стряхнул ее ладонью. Закрыл и запер ставню.
Когда я пробирался по Храму, уже вечерело. Из депо мы укатили ночью, а сейчас, кажется, позднее утро... Значит, прошло часов восемь‑десять. Долго же я валялся. Ладно, по крайней мере, хоть способен стоять на ногах и нормально соображать. Правда, боец из меня теперь никакой – рана болит, левой рукой толком двигать не могу, бегать тоже вряд ли получится.
Я наполнил стакан еще на треть, выпил и закрыл глаза, откинувшись на койке. Итак, Лука Стидич, я вспомнил, кто ты. Вспомнил молодого ассистента, помогавшего доктору Губерту во время эксперимента. Вот почему мне казалось, что я видел тебя совсем недавно, но при этом я все никак не мог понять, кто ты. Для меня ведь с тех пор прошло несколько дней... но ты постарел лет на тридцать.
Значит, все‑таки будущее?
Нет, что‑то не вяжется. Что‑то очень‑очень сильно не вяжется. За тридцать лет можно нанести ядерные удары по Москве, за это время могла высохнуть Ока, а мир мог измениться до того состояния, в каком я увидел его, когда спустился с холма. Все так, но...
Но почему люди не помнят прежних времен? А ведь они не помнят их и знают про ту эпоху лишь по немногим сохранившимся книгам. На катере монахов Чак сказал: умерли уже и дети тех, кто застал Погибель. То есть после нее прошло не тридцать и даже не пятьдесят лет – иначе остался бы жив хоть кто‑то, кто помнил прежние времена. Но таких на Пустоши нет. Может, Лука все же не ассистент Губерта? Двойник? Да нет же, одно лицо, только постаревшее... А что, если Лука на самом деле внук того парня? Но тогда как объяснить те странные слова, которые жрец произнес перед смертью? Возникло впечатление, что он тоже вспомнил меня, вернее, вспомнил, что видел когда‑то мое лицо.
Я помассировал грудь. Как ни крути, а сложить воедино мозаику не удается. Погибель была уже после эксперимента со мной. Пусть даже она случилась на следующий день, все равно: бывший ассистент, ныне покойный Лука Стидич, постарел за это время примерно на двадцать пять – тридцать лет, но этот мир, то есть «мир после Погибели», явно куда старше. Как объяснить этот парадокс?
Так может, вокруг все же виртуал, а Лука Стидич – лишь аватар молодого помощника доктора Губерта, отправленного сюда, чтобы связаться со мной? Но это противоречит его поведению! Почему он сразу недоверчиво отнесся ко мне, почему до самой смерти ничего не говорил? Какой‑то ребус! И у меня все еще не хватает информации, чтобы разгадать его.
Тяжело поднявшись с койки, я пошел к двери машинного отсека, слева от которой к стене был прикручен железный шкафчик. Замок сломан, дверца покачивается с тихим скрипом. Внутри пусто. Похоже на оружейный шкаф, может, Чак его вскрыл и забрал все стволы? Или монахи не успели их туда положить?
Возле шкафа на крючке висели фартук в пятнах машинного масла и две полурясы. Кое‑как натянув одну, я сдвинул в сторону овальную дверь, и рев двигателя ворвался в салон. Сквозняки гуляли по узкому железному переходнику, со всех сторон скрипел металл, под полом ритмично стучало. В стене справа было смотровое окно, затянутое мутным, в царапинах, плексигласом, за ним – тускло освещенный отсек. Там трясся кожух тягового генератора, висел на штангах короб редуктора, от него расходились провода. Внушительных размеров дизельный двигатель, весь в темных потеках масла, ревел, как самолетная турбина, наполняя переходник запахом солярки.
На другом конце переходника лесенка рядом с дверью вела к люку в потолке.. Я толкнул дверь и шагнул в просторную кабину.
Грязное, в дырах и трещинах лобовое стекло закрывали по углам квадратные листы железа, между краями их оставался светлый крест, только сквозь него и можно было смотреть наружу. Под окном был пульт с кнопками и рычагами, слева торчала изогнутая латунная трубка, увенчанная манометром, на циферблате которого прыгала вверх‑вниз стрелка. Под ногами вместо пола была решетка, ниже вращалась ось колесной пары, мелькали шпалы.
Юна с карабином на коленях и Чак сидели на железных лавках у боковых стен кабины. В зубах у карлика торчала погасшая самокрутка, рядом на лавке лежали автомат и граната.
– А, наемник! – воскликнул Чак, с трудом перекричав шум двигателя. – Дверь закрой!
Я закрыл створку, и стало тише.
– Очухался, болезный? Как я тебе бок хорошо замотал, а? И мазь действует...
– Как ты, Егор? – спросила Юна, перекладывая карабин на лавку.
Я кивнул им и пересек кабину. Чак, выплюнув самокрутку в привинченную к стене консервную банку для окурков, залез на пульт, сел между стеклянными шкалами, поджав ноги, и возобновил прерванный моим появлением рассказ:
– Тогда я влез в ту трубу... Ну, воздуховод или еще что, в конце ее решетку снял, гляжу – точно, депо подо мной. Перебрался на кран‑балку, потом на крышу тепловоза этого, ну и внутрь. Дизель фырчит, снаружи голоса громкие. Ясно, что к отбытию готовятся. А тут пусто. Обсмотрел все, разобрался и вас стал ждать. Но потом этот светлобородый сюда сунулся. Я его в дверях сразу ключом гаечным по башке приветил да наружу выбросил. Заперся и стал обороты в движке повышать. Ну и...
– Где мы? – прервал я его.
– Юго‑восток Московии, человече. По туннелям недолго ехали.
– А что это был за удар?
– Какой?.. А! Возле депо своего монахи туннель воротами перекрыли. В стене там ниша, в ней охрана – ну, чтоб под Храм никто этим путем не забрался. От мы те ворота и сшибли, монахи и моргнуть не успели.
– А дальше?
– Дальше, я так смекаю, под озером проехали, а потом там было что‑то вроде развилки, стрелка, то бишь. И мы на ней вправо свернули. Если б влево, думаю, поехали бы к тому месту, где монахи нас должны были поджидать, если бы с Почтарем все тогда по их плану пошло. Но стрелка, значит, в другую позицию была переведена, и мы на ней в другую сторону свернули. Да, и там же еще один пост монахов был, так они свой караул в строй поставили вдоль путей, салютовали нам! В туннелях, видать, связи нет, так они решили, что на дизеле сам Владыка едет. Ну вот, потом рельсы полого так вверх пошли, мы еще одни ворота вышибли, глухие совсем, тяжелые. И дальше, глядим – куча рельс вокруг! Домина большой, зал, лавки сломанные, мусор. Вынеслись оттуда – развалины кругом. Я тогда на крышу залез, огляделся и смекнул, что мы к переезду через Разлом прямиком катим. Больше‑то некуда. Мне еще Юна рассказала, что в Храме случилось... Значит, Владыка хотел с тобой этим путем к излучателю ехать.
Домина с залом и рельсами?.. Я мысленно представил карту Москвы. Скорее всего, эта ветка выходила на поверхность у Павелецкого вокзала и шла на юго‑восток. Юна сказала, что Гест отправлял отряд во главе с Дюком Абеном к холму. Скорее всего, монахи добирались туда по этому пути, используя переезд через Разлом. А что за ним? Рельсы сворачивают к тому мосту через высохшую Оку, по которому проходили мы с Юной? Но дальше, насколько помню, железнодорожных путей уже не было, на мосту они обрывались.
Я сел на лавку напротив Юны. Лицо девушки осунулось, под глазами залегли круги.
– Плохо выглядишь, – сказал я.
– Ты тоже, Разин, – откликнулась она. – Надо решить, что делать теперь.
Чак повернулся к нам, свесив с пульта ножки, привалился спиной к лобовому стеклу.
– Ветка почти доходит до холма, где лежит излучатель, – принялся я рассуждать вслух. – Но в том месте сейчас люди кланов. Единственное, что мы можем сделать: остановить тепловоз раньше, на другом берегу русла. Ночью я проберусь на холм. Спущусь туда, где стоит излучатель, подниму его и вместе с ним вернусь. За это время вам надо раздобыть машину... Не знаю, как. Может, какая‑то осталась на том месте, где диверсанты, которые переоделись монахами, напали на кетчеров? С машиной вы ждете меня возле тепловоза, и мы едем к Арзамасу.
Чак покачал головой. Юна, поставив локти на колени, закрыла руками лицо.
– Некроз, наверное, уже накрыл пограничные кварталы города, – глухо сказала она. – Если ждать ночи, потом ехать... От Арзамаса ничего не останется. И отец...
– Да что там некроз! – перебил Чак. – Это и без того все бред сплошной! Человече, там, в салоне, зеркало висит, видел? Иди и глянь на себя. Ты ж на ногах еле стоишь. Рожа помятая, как... как моя портянка вон. Кривишься от боли. Рана у тебя не то чтобы очень уж страшная, но там же ожог еще! С такой раной лежать надо и чтоб бабы тебе жрачку в постель носили.
– Я не так плохо себя чувствую... – начал я, но Чак не слушал:
– Хотя главное и не это даже! Если вокруг холма того отряды кланов стоят – а они там стоят, раз уж топливные про излучатель прознали, – то как ты мимо проберешься? Там дозорные со всех сторон. И они нападения монахов ждут. Неизвестно ведь, как в Москве между Храмом и Цитаделью дело обернется, сомнут топливные оборону или нет. Раз кланы вынуждены людей своих вокруг холма держать, значит, у них в центре сейчас не так уж и много людей. Стало быть, монахи могут отбиться, и тогда Гест сразу пошлет всех, кого сможет, к этому холму. А это что значит? Что дозорные вокруг него настороже будут. Ну и как ты туда?.. Ты вон какой здоровенный, да еще и ранен. Это я бы пролезть сумел, да без толку, раз уж я в некроз войти не могу.
– Небоходы, – сказала Юна, привстав.
Карлик живо развернулся на пульте, я наклонился, заглядывая в крестообразную прореху между листами железа. Развалины закончились, по левую руку тянулся пустырь с одинокими постройками вдалеке, справа – поля люберецких кормильцев. Далеко в небе летели два дирижабля.
– Это могут быть те, которые небоходы послали в Арзамас? – спросил я.
– Не знаю, – покачала головой Юна. – Если так, то почему только два? На двух дирижаблях можно увезти совсем немного людей... Нам бы как‑то позвать их! Сигнал подать по кодексу...
– Что еще за кодекс? – проворчал Чак.
– О нем знают немногие, только такие люди, как мой отец, я или Лука Стидич. Надо зажечь три костра так, чтобы они образовали правильный треугольник, встать рядом и подавать определенные сигналы – «опасность» или «нужна помощь». Если навигатор с дирижабля заметит костры, сразу возьмется за бинокль или подзорную трубу...
– Дирижабли далеко за Разломом летят, а мы только к нему подъезжаем. – Чак слез с пульта и повесил на плечо карабин. – И что‑то не нравится мне там справа, чё это там такое катит через поля? Человече, а ну давай наверх вылезем, оглядимся.

* * *

Выхлопная труба изрыгала клубы дыма, ветер рвал их, и они темными клочьями пролетали над нашими головами.
– Это «тевтонцы»! – По пояс высунувшись из люка, Чак стукнул кулаком по ладони. – Четыре штуки! Откуда они здесь?
– В тепловозе нет бинокля? – спросил я.
Он покачал головой, глядя на машины, которые приближались к каналу по земляной дороге на краю широкого поля. Между берегами канала протянулся бревенчатый мост без ограды, рядом медленно вращалось колесо водяной мельницы.
Я отодвинулся от люка, упираясь ладонями в железо. Свистел ветер, тепловоз приближался к Разлому. Далеко в стороне виднелась переправа, которую мы пересекли, направляясь к Балашихе, но сейчас нам предстояло проехать по решетчатой конструкции с тремя полукруглыми пролетами опорных ферм.
– Гест их послал, точно. – Чак уселся на краю люка. – Раз они уже сюда доехали, значит, монахи ночью нападение кланов отбили.
Машины одна за другой преодолели мост. Дальше дорога, огибая поле, сворачивала под прямым углом и впереди пересекала невысокую насыпь, по которой тянулись рельсы. Между перекрестком и Разломом было с полкилометра, не больше.
– Увеличь скорость, – сказал я. – Мы должны проехать то место, прежде чем эти тачки там окажутся.
– Не могу я сильнее гнать, движок в разнос пойдет.
Я толкнул его в плечо.
– Увеличь насколько сможешь! Посмотри на этот мост – «тевтонцы» по нему не проедут. Там же балки сплошные и дыры между ними, только по рельсам можно. Надо проскользнуть перед машинами. Они свернут за нами, но ехать дальше им придется по траве вдоль этой насыпи. Мне отсюда по ним легче стрелять будет, чем им вверх. А как въедем на мост – всё, считай, мы от них оторвались. Давай!
Он полез вниз, и я крикнул:
– И принеси мне еще патроны! Все, что есть!
Я сел посреди крыши, широко расставив согнутые в коленях ноги, лицом к «тевтонцам». Поднял автомат. Монахи уже сворачивали на ту часть дороги, которая шла прямиком к насыпи и взбиралась по ее склону. Между шпалами там лежал щебень, с другой стороны дорога продолжалась – спускаясь с насыпи, уходила в глубь пустыря. «Тевтонцы» ехали быстрее тепловоза, но мы были ближе к перекрестку.
Железная крыша дрожала и дергалась подо мной. Я попытался лечь, и бок прострелила боль. На глазах выступили слезы; смахнув их рукавом, я осторожно выпрямил ноги. Растянулся на животе поперек крыши, уперся в нее локтями и приставил приклад к плечу.
Уже видны были бородатые лица пассажиров в «тевтонцах». Вдруг я понял, что на первой машине стоит пулемет. На багажнике высилась тренога, над нею торчал ствольный блок, за гашеткой ссутулился пристегнутый ремнями монах. Надо же – натуральный многоствольный «гатлинг»!
Машины приближались быстро, и стало ясно, что к перекрестку они успеют раньше нас. Я попробовал прицелиться, но ствол все время дергался и уходил в сторону. Монах, сидящий рядом с водителем первой тачки, вскинул руку, и ствольный блок «гатлинга» над его головой завращался. Пулеметчик отклонился назад, поворачиваясь, оружие обратилось к тепловозу. Из стволов ударили короткие языки пламени, дробный грохот донесся сквозь стук колес и гудение, но тут тепловоз ускорил ход. Крыша подо мной сильно дернулась, локти поехали по ней, и палец сам собой вдавил спусковой крючок. Очередь ушла далеко в сторону от машины, я сразу прекратил стрелять. Пули «гатлинга» полоснули по борту, со звоном ударяя в железо, а потом тепловоз пронесся мимо перекрестка.
Я забросил автомат за спину и на четвереньках пополз к люку. Два «тевтонца» перелетели через насыпь и только тогда повернули, один сразу понесся вдоль нее. Водитель головной машины попытался ехать прямо по рельсам, но быстро отказался от этой мысли и скатился на траву. Земля там была неровная, я видел, как трясет тачки. Все они немного снизили скорость и ехали позади тепловоза, не отставая, но и не догоняя его.
Пулемет опять стал плеваться языками огня, пули ударили в подножку, щелкнули по ограде, по двери в салон. Монах отклонился назад, задирая стволы. Я улегся на крыше, но теперь не стал упираться в нее локтями – пристроил автомат на скате, слегка подняв приклад, и вдавил спусковой крючок.
Очередь прошла наискось, взрыла землю перед «тевтонцем». Я качнул приклад вниз. Пули продырявили капот, разорвали одежду на плече монаха, сидящего рядом с водителем, и врезались в треногу под пулеметом, высекая искры.
А потом автомат смолк – у меня кончились патроны.
Но и «гатлинг» замолчал, когда пулеметчик обвис на ремнях.
Я обернулся. Из люка по пояс высунулась Юна с магазинами в руках. От машин сквозь свист ветра донеслись несколько одиночных выстрелов, и тепловоз вылетел на мост через Разлом.
Сразу изменились все звуки: гудение дизеля стало выше, стук колес – более звонким и частым, свист ветра – пронзительнее, теперь он тонко зудел в ушах. С двух сторон открылся глубокий темный провал, от высоты захватило дух. За мостом, на другом краю Разлома, рельсы изгибались, исчезая за холмом с рощицей на вершине. Я подполз к Юне, так и не рискнувшей выбраться из люка, схватил ее за шею и притянул к себе, краем глаза заметив татуировку над воротником. Пальцы, скользнув по этому месту, нащупали под кожей твердый бугорок. Это что еще такое? Будто что‑то вшито под кожу, размером с горошину, но не круглое, скорее продолговатое... Ладно, сейчас не до того.
Я прокричал ей в ухо:
– Спустись и скажи ему, чтобы не тормозил!
– Но они не смогут проехать здесь! – крикнула она в ответ.
– Могут перебежать! Залезут на этот холм и станут стрелять по нам сверху, если мы будем медленно объезжать его!
– Чак говорит – мотор может не выдержать!
– Все равно, он должен затормозить, только отъехав от холма! Не раньше!
Она кивнула, отдала мне магазины и полезла обратно. Я начал перезаряжать автомат, но Юна снова высунулась и положила узкую прохладную ладонь на мою щеку.
– Егор, тебе совсем плохо, – сказала она, заглядывая мне в глаза. – Ты бледный и дрожишь. Спустись в салон.
– Кто‑то должен оставаться здесь, пока не проедем холм, – возразил я. – Скоро спущусь, иди.
Она исчезла в люке. Тепловоз качнулся, съезжая с моста. На этой стороне насыпи не было, рельсы шли прямо по земле. Я перезарядил автомат, бросив в люк пустой магазин. Рана пульсировала болью, боль продирала до самого плеча, левая рука едва двигалась. Привстав, я кинул взгляд назад. «Тевтонцы» остановились перед Разломом, монахи бежали по мосту, прыгали по шпалам, один, поскользнувшись, по пояс провалился между балками.
Далеко позади них, за полями, ехали машины. Много машин, отсюда я не мог посчитать их. Это кто – монахи, движущиеся за передовым отрядом «тевтонцев»? Или люди топливных кланов?
Тепловоз катил по рельсам, огибая холм. Стучали колеса, гудел ветер. Я направил ствол на вершину холма, хотя среди деревьев никого не было видно.
За холмом открылся полустанок: грузовой перрон, где еще стоял ржавый кар с оплавленными колесами и нелепо задранной погрузочной вилкой, приземистое кирпичное здание склада, цилиндрическая башенка из темного металла на пятиметровой треноге. От башенки к земле тянулся конвейер, а со стороны рельс в ней была круглая дыра, от которой шел длинный жестяной желоб. Что‑то они таким способом грузили в вагоны – то ли песок, то ли щебень.
На башне стоял человек и целился в тепловоз из ружья.
Еще несколько тащили толстое бревно по краю перрона.
Пригнувшись, чтобы желоб не ударил по голове, я полоснул очередью по башенке – человек отпрыгнул, так и не выстрелив. Люди впереди сбросили бревно на рельсы и побежали прочь от них. Двигатель зарычал, и тепловоз поехал быстрее. Я понял, что сейчас произойдет, привстал, чтобы прыгнуть в люк, но тут передняя колесная пара врезалась в бревно.
Тепловоз содрогнулся, будто на полном ходу пробил бетонную стену. Меня швырнуло вперед. Перелетев через люк и проехавшись грудью по железу, я едва не врезался головой в трубу. Тепловоз сильно качнуло, ноги потащило в сторону, они соскользнули с покатой крыши кабины, и я повис, держась за трубу. От боли в боку все потемнело перед глазами. Пальцы разжались. В последний момент оттолкнувшись коленями от кабины, чтобы не попасть под колеса, я полетел вниз.
Хорошо, что там была трава, она немного смягчила падение. Ощущение в боку возникло примерно такое же, как в тот момент, когда жрец прострелил его: будто к телу приставили зубило и с размаху ударили по нему молотком. Я закричал, катясь по траве, ткнулся в нее лицом и до крови прикусил губу. Прижав руку к ране, уперся другой в землю, встал на колени.
Стук колес, поначалу оглушительный, быстро стихал. Я не видел тепловоз, так как стоял спиной к рельсам. Зато видел нескольких вооруженных людей, бежавших ко мне. Бородатое лицо одного казалось смутно знакомым... Ну да, оно мелькало в поселке нефтяников, по другую сторону расширяющейся полосы некроза. Это один их тех, кто преследовал Юну Гало, переодевшись монахом.
– Не трогать его! – крикнул бородач.
Люди остановились, подняв оружие. Бородач сказал:
– Кажется, тот самый южанин.
– Да, это он, – подтвердили из толпы.
Все расступились, и ко мне шагнул узкоглазый мужчина в темно‑синем френче и брюках с лампасами. Худое лицо, как у многих азиатов, казалось воплощением невозмутимости.
– Это он, – повторил Сельга Инес, старшина Южного братства. – Тащите его в мой самоход, выезжаем немедленно.

Глава 22

Узкий темно‑синий френч пошел складками на спине, когда Сельга Инес обернулся на сиденье впереди.
– Я не знаю, кто ты, южанин, – равнодушно заговорил он, – не знаю, откуда ты взялся, какое отношение имеешь к Меха‑Корпу и Храму. Я знаю одно: Рост видел, как ты ходишь по некрозу. Поэтому сейчас ты сделаешь то, что мне нужно. А потом я узнаю про тебя все, что захочу.
Мы ехали мимо свалки, где ютился поселок Серая Гарь. В полном соответствии со своим названием он горел – над мусорными холмами поднимались столбы дыма. Насколько я мог понять, машина Южного братства значительно опередила тепловоз. Ведь Чак вскоре после того, как я упал с крыши, наверняка вынужден был замедлить скорость, а иначе движок бы просто взорвался. Мы же, покинув полустанок, помчались по прямой через поля и пустыри.
Самоходом Инес назвал автобус со срезанной верхней частью. У меня даже мелькнула мысль: уж не его ли кузов пошел на тепловоз Владыки Геста? Но нет, эта машина была явно поменьше. Кузов спилили на уровне нижнего края окон, к борту прикрепили прямоугольные железные щиты, на них наварили раму, закрытую досками и листами жести. В прорехах между ними виднелось серое небо.
За водителем сидел бородатый Рост с моим автоматом на плече и карабином в руках, потом Инес, я и еще двое бойцов. С другой стороны вместо сидений в полуметре от борта тянулась длинная лавка. Трем расположившимся на ней стрелкам будет удобно вести огонь из бойниц между щитами, если кто‑то нападет на самоход справа.
Сельга Инес продолжал:
– После того как достанешь мне излучатель, я узнаю о тебе все. Это можно сделать разными способами. В твоих интересах дружить со мной и делать, что сказано.
Он отвернулся и больше не поворачивался до конца поездки. Свалка осталась позади, мы приближались к железнодорожному мосту через сухое русло Оки. Водитель притормозил, когда из густой травы между рельсами и дорогой поднялись три человека. Один махнул ружьем, водитель в ответ поднял руку, а потом снова нажал газ.
Значит, перед мостом засада. Да и на свалке вокруг Серой Гари тоже наверняка есть люди топливных кланов, и когда Чак с Юной, последовав моему совету, остановят тепловоз и выйдут, чтобы найти машину, их либо сразу пристрелят, либо захватят в плен.
Проехав по рельсам, машина свернула на мост и затряслась на гнилых шпалах. Заскрипела подвеска.
За мостом водитель снова повернул, огибая рощу, а потом взгляду открылся холм. Тот самый, с которого совсем недавно началось мое путешествие. Только тогда тут было пустынно и тихо, а теперь вокруг холма стояли палатки и машины. К серому небу поднимался дым костров.

* * *

В просторной палатке за столом сидел пожилой седовласый человек в порванном белом халате. Пинцетом он копался в широком браслете, который лежал на столе перед ним. В глазу старика был пластмассовый цилиндр с линзой – окуляр вроде тех, какими пользуются часовщики.
Сельга Инес не собирался терять время. Как только мы проехали за круг машин и вышли из самохода, меня отвели в палатку, где лекарь осмотрел бок, смазал его и сменил повязку. Шов при падении с тепловоза разошелся, лекарь срезал нить, заново зашил рану и сунул мне под нос склянку с неприятно пахнущей мутной жидкостью. Когда я отказался пить, стоящий за спиной Рост ткнул меня между лопатками стволом автомата.
– Хлебай, наемник, – приказал он. – Бок меньше болеть будет.
Я выпил микстуру, и спустя несколько минут, когда Рост ввел меня во вторую палатку, боль в боку почти прошла. Хотя голова еще слегка кружилась и шумело в ушах.
Кроме старика в халате, в палатке были Сельга Инес и двое бойцов.
– Сядь, – велел старшина, кивая на ту часть стола, где стояли миска с ломтями мяса, бутылка и стакан. – Если хочешь есть – ешь, но быстро. Амазин, что у тебя?
– Почти закончил, – дребезжащим голосом ответил старик. Пинцетом он поднял со стола крошечный конденсатор и вставил в браслет. – Я не могу паять, приходится прикручивать эти проволочки...
– Главное, чтобы не сработал раньше времени, – сказал Инес.
– Да, да, не отвлекайте! – Старик опять склонился над браслетом.
Я замер, не донеся до рта ломоть мяса.
Раньше времени?
Браслет?
Нет, это не браслет – слишком широкий. К тому же на нем петли и замочек... Что‑то похожее было в Казахстане, там подобные штуки начинали пронзительно пищать, если заключенный подходил к периметру лагеря для военнопленных возле нашей авиабазы. Комендант базы рассказывал, что легче потратиться на следящее устройство с зарядом внутри, чем содержать подразделение охраны и ставить вышки с забором вокруг лагеря.
Я прожевал мясо, запил кислым пивом из бутылки и поинтересовался:
– Что значит «раньше времени»?
– Разряд сработает через сорок минут после того, как замок защелкнется на твоей шее. За десять минут до взрыва... – Сельга Инес осекся, присел на край стола, глядя на меня. – Ты знаешь, что такое «минуты», наемник? Знаешь о принципе деления времени?
Я непонимающе посмотрел на него, потом сообразил: часов тут почти нет, и обычные крестьяне, наемники или бандиты вроде кетчеров могут вообще не знать привычные мне меры времени, для них существует только «сейчас», «потом», «скоро», «нескоро», «на восходе», «солнце в зените»... Лишь старшины, главы кланов, местные ученые, мастера‑ремесленники оперируют привычными мне секундами, минутами и часами.
– Не знаю, – сказал я. – Ты о чем, что еще за принцип?
– Ты услышишь писк, – произнес Сельга, помолчав. – Вскоре после этого...
– Пищать будет все чаще и чаще, – подхватил старик, захлопывая крышку на внешней стороне ошейника и беря в руки крошечную отвертку. – Потом писк станет постоянным. Когда это произойдет, через минуту... то есть очень скоро ошейник – пфухх! – Он взмахнул руками. – Вместе с вашей головой, юноша, непременно вместе с вашей головой. Поэтому, если услышите писк, сразу бегите сюда, ко мне – только я смогу обновить таймер.
– Обновить таймер? – переспросил я.
– Запустить отсчет заново.
– Если не успеешь вернуться – станешь покойником, – подвел итог старшина. – Амазин, готово? Держите его.
Сделав вид, что все еще ничего не понимаю, я с рычанием вскочил, опрокинув стул. Сильные руки схватили меня за плечи, Рост ткнул стволом в затылок.
– Не шевелись! Голову назад отклони! Назад!
Меня схватили за подбородок и дернули.
– Какого мутанта?!.. – прохрипел я, изображая тупого наемника. – Зачем это?!
Сельга Инес встал передо мной.
– Принеси мне излучатель.
– Какой излучатель?!
– Прибор, который может уничтожать некроз. Он похож на железную полусферу с круглой решеткой.
– И где мне искать твою полусферу?!
Сельга отступил, и ко мне с ошейником в руках подошел Амазин.
– Точно мы не знаем, – сказал старшина. – Где‑то на холме есть вход в подземелье. Очень старое подземелье, оставшееся со времен Погибели. Там лежит излучатель.
– А если его там нет? Или эта штука запищит?
– Вернетесь ко мне, и я, так сказать, переведу стрелки еще немного вперед, – сказал старик. – Но если не успеете, последует небольшой симпатичный взрыв, который превратит вашу шею и голову в кашу. Это было бы очень, очень неприятно, ведь я так рассчитываю еще поработать с вами... Ваш организм, наверное, поразителен – нечувствительность к некрозу! Вы уж постарайтесь сделать все быстро и остаться в живых, нам с вами многое предстоит, мне не терпится поставить опыты с внедрением электродов в головной мозг и...
– Заткнитесь, Амазин, – бросил Сельга Инес.
Старик умолк. Замок клацнул, когда ошейник, будто капкан, захлопнулся на моей шее. Внутри него тихо щелкнуло.

Глава 23

– О твалите, падлы, – угрюмо сказал я, скинул рюкзак с плеча и сел на землю у входа в командирскую палатку, исподлобья глядя на обступивших меня людей.
– Встать! – Рост пнул меня мыском сапога в спину.
– Не пойду! Вы вообще видали, что некроз со зверьем творит? Если на меня там панцирник бросится, как его завалить?
Амазин своим дребезжащим голосом напомнил про уходящее время, но я лишь помотал головой в ответ:
– В некроз без ствола идти – точно сдохну там. Так лучше уж здесь. Взрывом быстро башку мне срубит, а так меня мутафаги терзать станут. Ползуна вам в зад – не пойду!
Я продолжал играть роль тупоумного громилы, говорил глухо и отрывисто, сбиваясь и коверкая слова. Рост уже собрался ударить меня прикладом, но Инес отрицательно качнул головой.
Сложив руки на груди, он задумчиво разглядывал меня. К палатке подбежал боец с биноклем и крикнул:
– Они едут!
Инес поспешил за ним. Я сидел на прежнем месте, Рост, Амазин и два бойца стояли вокруг. Вернувшись, старшина сказал:
– Хорошо, наемник, тебе дадут карабин и нож. Десять патронов. С холма спустишься здесь же, через эту дыру, – он кивнул на прореху в ограде вокруг пологой вершины. – Дайте ему оружие.
Один из бойцов снял карабин с плеча и достал из подсумка патроны. Рост забрал их, пересчитал, разрядил оружие и сунул мне.
– Зарядишь, когда наверху будешь, – проворчал он. – Учти, южанин: вокруг холма наши люди стоят. Тебе деваться некуда, понял?
Я взял карабин, повесил на пояс протянутый бойцом нож, патроны положил в карманы и, подхватив рюкзак, зашагал по склону, не оглядываясь.
– И вы бы поторопились, юноша! – напутствовал меня Амазин. – У вас минут тридцать осталось... А, вы же не понимаете этого. Короче говоря, мало у вас времени!
У дыры в бетонной ограде я оглянулся. Поправил лямки рюкзака и проверил, хорошо ли держится на поясе карбидный фонарь. Сельга Инес, Амазин, Рост и двое бойцов стояли у подножия холма, наблюдая за мной. Возле командирской палатки горел костер, между машинами прохаживались бойцы топливных кланов. Одна машина привлекала внимание необычным видом – вроде мотоцикла, но слишком уж большая и с двумя железными бочками, горизонтально приваренными по бокам и похожими на самолетные турбины. Под бочками были небольшие колеса, как под обычной мотоциклетной коляской.
Сельга Инес молча показал на вершину холма. Я отвернулся и шагнул в дыру.
За оградой зарядил карабин и огляделся. Странное ощущение. Будто из дня попал в поздний вечер – все изменилось, глуше стали звуки, свет померк и сделался тусклым, холодным.
Количество влажной буро‑зеленой плесени увеличилось, теперь она покрывала стволы деревьев, землю, даже некоторые кусты. Не было времени осматриваться и прислушиваться – я сразу зашагал в сторону оврага, через который выбрался из лаборатории.
Где сейчас Юна и Чак, что с ними? Или в плену, или убиты... А некроз захватывает кварталы Арзамаса, по улицам ползет ртутный туман, окутывает дома, люди стекаются к центру города, понимая, что деться им оттуда некуда. Если дирижабли небоходов полетели именно туда, то, когда они попытаются спасти хоть кого‑нибудь и спустят веревочные лестницы, внизу начнется потасовка, поднимется стрельба... И я теперь никак не могу повлиять на события.
Край ошейника тер подбородок, мне казалось, что изнутри доносится едва слышное тиканье, но, скорее всего, это тикало мое разыгравшееся воображение.
А вот шелест, раздавшийся между деревьев, был реальным. Он сопровождался треском, донесшимся будто из‑под слоя ваты, и утробным фырканьем. Не замедляя шага, я поднял карабин. Слева в глубине рощи ковылял, дергаясь и качая головой, панцирный волк. Я не сразу понял, что это за зверь, – весь он был залеплен некрозом, будто жирным слизистым воском, слюнные нити свешивались с морды и брюха.
На ходу я поднял карабин и прицелился. Мутафаг двигался, как сломавшаяся заводная кукла. Качаясь, он прошел мимо, так и не заметив меня.
Уже возле барака, услышав шелест и глухой кашель в кустах неподалеку, я побежал.
Барак тоже изменился: некроз взобрался по стенам, облепил крышу, отчего постройка напоминала затянутую мхом каменную глыбу, сотни лет пролежавшую в лесу.
Время уходило, медлить было нельзя. Я спрыгнул в овраг – сюда плесень еще не забралась, – раздвинул стебли лозы, закрывавшие дыру в земле, скользнул вниз и повис над темным тихим залом.
Под потолком тянулся ряд разбитых окон. От трупа убитого мной панцирника шел сладковатый дух тления. Я немного сполз по лозе и стал раскачиваться, чтобы ухватиться за подоконник ближнего окна.
С пятой попытки, когда лоза уже начала трещать и потихоньку вытягиваться, это удалось. Оказавшись в комнате, я скинул рюкзак, снял с пояса фонарь, похожий на железный кофейник с ручкой и раструбом вместо носика. Сдвинув рычаг, щелкнул воспламенителем – внутри зашипело, затрещало, и вспыхнувшая в раструбе струя ацетилена озарила помещение.
Кажется, именно за окном этой комнаты мелькали тогда силуэты доктора Губерта и его ассистентов.
Хрустя осколками стекла, я прошел мимо рассохшейся мебели к двери, за которой открылась ведущая вниз лестница.
По ней я попал в коридор позади завала камней, преградившего мне путь после драки с панцирником. Подняв фонарь над головой, быстро зашагал дальше, пытаясь сообразить, куда надо свернуть, чтобы очутиться в комнате, где на круглом столе стояла полусфера, а под стеной плавилось нечто, похожее на здоровенный кусок мыла.
Обезболивающая микстура все еще действовала, бок почти не болел, но навалилась усталость, хотелось спать, глаза слипались и путались мысли. Потрогав ошейник, я нащупал края крышки, закрывающей отсек внутри. Сколько времени прошло с тех пор, как старик защелкнул эту штуку на моей шее? Минут двадцать, не меньше.
Луч фонаря озарил дверь в конце коридора. Приоткрытую. Подойдя ближе, я оглядел замок.
И отпрянул, подняв карабин. Этот замок недавно вскрывали: металл вокруг потускнел от времени, но возле скважины были свежие царапины.
Кто‑то побывал в лаборатории – может, перед тем как я возник посреди зала, а может, после того как выбрался наружу через трещину в потолке и спустился с холма.
Возможно, этот кто‑то до сих пор здесь?
Очень осторожно я приоткрыл дверь, выставив вперед карабин, оглядел коридор за ней.
Ошейник пискнул.
Потом опять.
И опять.
Шагнув в коридор, я повел фонарем из стороны в сторону. Луч скользнул по стенам с рядом дверей, по полу. Там лежал скелет, и я медленно подошел к нему. Такое впечатление, что человек упал на спину и тело оставалось в этой позе годы, десятилетия, возможно, века, пока не истлели одежда, мясо, сухожилия, всё, кроме костей. Рядом в полу начиналась широкая темная трещина, зигзагом уходившая в глубь коридора. Я поднял фонарь выше.
Двери шли по правой стене, а слева было прямоугольное отверстие от пола и почти до потолка. Внизу из рамы торчали остатки стекла.
Когда я направил луч в помещение за стеной, браслет запищал чаще, где‑то раз в три секунды. Хотелось пить, голова соображала слабо – лекарство, избавившее меня от боли, притупило восприятие.
Я провел ладонью по лицу, подергал себя за ухо, хлопнул по щеке и шагнул в помещение за стеной.
В центре стоял круглый стол, на нем лежала полусфера с решеткой в верхней части.
И это была не та полусфера, которую я видел несколько дней назад сквозь стеклянную стену, когда охранники вели меня в зал, где должен был состояться эксперимент.
Не сводя с нее глаз, я обошел стол. Сомнений не оставалось: там лежал другой прибор. Дело даже не в том, что металл более тусклый – эта штука больше размером, да и очертания какие‑то угловатые.
Поставив фонарь рядом, я склонился над прибором и провел пальцем по неаккуратной, в потеках, пайке на шве. На боку полусферы был пульт с выпуклыми кнопками, пара датчиков и светодиоды. Криво прикрученная крышка, по углам головки винтов. От чего питается прибор? Про́вода с вилкой не видно... Какие‑нибудь аккумуляторные батареи там?
Писк стал более частым, теперь он звучал с периодичностью в секунду. Пора выбираться. Бросив на стол рюкзак, я откинул клапан и поднял излучатель – килограммов семь, не больше.
И положил его обратно на стол.
Что я делаю? Если сейчас принести эту штуку Сельге Инесу – что будет дальше? Юне Гало и Чаку конец, как и Арзамасу, и всему Меха‑Корпу. Вряд ли я когда‑нибудь увижу Тимерлана Гало, даже если небоходы спасут его. В Балашихе мы видели рабов – и мне предстоит стать одним из них, пусть даже привилегированным. Старшина Южного братства – человек жесткий и безжалостный, это видно сразу. С чего бы остальным топливным королям отличаться от него? А раз так – что меня ждет? Если у них будет излучатель, то способный ходить по некрозу человек станет не так уж и нужен. Значит, меня ждут опыты этого Амазина и в конце концов смерть.
Ошейник пищал все чаще. Несмотря на смертельную опасность ситуации, глаза слипались, я то и дело зевал. Похлопав себя по щекам, прошелся по комнате. На стене возле приземистого лабораторного шкафа висело зеркало с отбитым углом, и я заглянул в него. Свет в эту часть комнаты почти не попадал – в зеркале появился смутный силуэт с бледным овалом лица.
Зеркало. Ошейник.
Ведь там не может быть никакой хитрой электроники, правильно? Какая‑нибудь примитивная схема, в которой не разберется простой наемник‑южанин... зато разберется Егор Разин.
Я стал вытаскивать ящики из шкафа, но не нашел в них ничего полезного, кроме скрепок, клочков желтой бумаги и сломанного скальпеля.
Мысли путались. Писк слился в один протяжный звук. Встав перед столом с излучателем, я развел руки в стороны, зажмурился и сильно ударил себя по щекам.
Немного заболел бок. Вот так! Я потер уши, пощипал мочки. Еще раз дал себе звонкую пощечину.
Зеркало. Ошейник.
Схватив фонарь, я шагнул к зеркалу и направил луч в него. Лицо, выхваченное из темноты отраженным светом, казалось уродливой маской с глубоко запавшими темными глазницами и черной трещиной рта. Задрав подбородок, я искоса оглядел ошейник. Вот она, едва заметная щель, очерчивающая крышку в том месте, где сходятся концы металлического браслета. Над крышкой крошечная дырочка – скважина замка. Ключ для него, наверное, размером со спичку, потому‑то я и не разглядел его в руках Амазина.
Ногтем указательного пальца я попытался подцепить крышку, но сразу отдернул руку.
Нет, не так. Надо иначе.
Ошейник протяжно звенел на одной ноте, и звон этот тонким сверлом ввинчивался в мозг. Сколько еще осталось – десять минут, меньше? Схватив карабин со стола, я выскочил в коридор.
Бок болел сильнее, но в голове немного прояснилось.
И кое‑какая идея появилась там.

* * *

Четыре ствола уставились на меня, когда я сбежал с холма и выкрикнул, тяжело дыша:
– Нашел его! Но эта штука сейчас взорвется!
На траве был расстелен кусок брезента, где лежали инструменты. Сидящий рядом Амазин вскочил и вопросительно посмотрел на Сельгу Инеса.
Расстегнув френч, старшина откинул полу и вытащил из кобуры небольшой «люгер». Ствол уперся мне в висок, и я застыл, выпустив из рук карбидный фонарь. С отверткой и пинцетом в руках старик подступил ко мне, бормоча:
– Поднимите подбородок, юноша. Выше, выше...
Рост, сняв с моего плеча карабин, встал рядом.
– Ты видел излучатель? – спросил Инес.
– Да, – сипло прошептал я, но сквозь пронзительный звон ошейника он не расслышал и сильнее надавил стволом.
– Да! – повторил я. – Там, внизу... не знаю, коридоры какие‑то, темно, шкелеты лежат. Комната, в ней шкаф железный, запертый, в дверце решетка. И внутри эта сфера твоя. То есть не сфера, а такая... как половина...
– Полусфера, – сказал Инес.
– Да, да... Отключайте вы его!!! – крикнул я, и тогда звон смолк.
Раздалось тихое стрекотание. Щелчок.
Амазин, закрыв ошейник, с довольным видом отступил от меня.
– А ведь едва успел, едва, – пробормотал он, потирая руки. – Еще сорок минут жизни у вас есть, юноша.
– На крышке не было царапин? – спросил старшина.
– Что? – не понял старик. – А... нет, ничего такого. Откуда царапины?
Опустив «люгер», Инес перевел на ученого холодный взгляд:
– Наемник мог попытаться вскрыть ошейник.
– И зачем? – удивился Амазин. – Юноша, вы что, и правда...
– Открыть? – переспросил я. – Зачем мне его открывать? Чтоб оно взорвалось?
– Ну да, ну да, – закивал старик. – Просто если вдруг у вас шевельнулась такая мысль... Имейте в виду, вы ведь все равно не разберетесь в этом, а любая попытка извлечь заряд, перерезать проводки или как‑то повредить электронику приведет к немедленному взрыву. Вы понимаете это?
– Почему ты не принес излучатель? – спросил Инес.
– Дайте пить, – потребовал я. – Слышишь, Рост? Воды мне дай! От вашей микстуры в горле сухо и в башке все перепуталось.
Инес кивнул, и один из бойцов передал мне флягу.
– Рассказывай, – приказал старшина.
Я сделал несколько глотков. Сельга Инес поверил, что я простой наемник, не способный разобраться в устройстве ошейника. Надо поддерживать эту иллюзию.
– Шкаф заперт, – сказал я, закупорив флягу и сунув ее в карман. – Замо́к такой... ну как до Погибели делали, не снаружи висит, а внутри там, в дверце. Железо толстое. Через решетку эту бадью круглую видно, но внутрь никак. И чё мне делать?
– Прострелить замок из карабина, – отрезал Инес. – Сломать дверцу. Выбить решетку.
– Да не можно этого никак! – едва не закричал я ему в лицо. – Ты, умник, сам бы пошел туда и...
Рост двинул меня кулаком в челюсть, и я упал на колени. Закашлялся, изо рта полетела слюна с кровью. Достал флягу, открыл, поднес к губам, но бородач ногой выбил ее из рук, а потом пнул меня в плечо и опрокинул на бок.
Твердая, как железо, рука вцепилась в воротник, дернула, перевернув на спину, и надо мной возникло лицо старшины Южного братства.
– Как ты собираешься принести мне излучатель? – спросил он.
Разбитыми губами я прошамкал:
– Я замки умею вскрывать. На Южном базаре, на Крыме, то бишь, когда‑то... лавки шманал, сундуки запертые...
– Почему не вскрыл шкаф?
– Времени не было уже! А еще инструмент нужен. Никак без инструмента, шкаф тот... ну, как сейф все одно. Тяжелый, крепкий. К стене прикручен.
Он по‑прежнему держал меня за шиворот, прижимая к земле.
– Какой инструмент?
– Кусачки, проволока. Щипчики, только маленькие. Пару гвоздей тонких, чтоб в замок вставить.
Появившийся в поле зрения Амазин спросил с любопытством:
– Остальное я могу понять, но зачем вам проволока?
– Дурень! – фыркнул я. – Вроде умник – а все одно дурак, раз такого не знаешь! Проволоку сгибаешь так по‑особому да в замок вставляешь, в скважину. Это если гвозди не влазят. Язычок там можно поддеть или шестеренку за зубец цапануть да дернуть ее...
Сельга Инес выпрямился, когда из‑за холма донесся далекий звук пулеметной очереди. Взглянул на Роста, тот кивнул и побежал вокруг холма.
– Амазин, с помощью всего этого можно вскрыть ошейник и отключить заряд? – спросил Инес.
Несколько секунд старик соображал, потирая руки и неуверенно улыбаясь, потом сказал:
– Теоретически это возможно, но...
– Что – но? – Инес развернулся к нему, взрыв каблуками землю, шагнул вперед, и старик отскочил, испуганно всплеснув руками.
– Но это я могу сделать! Я, а вот даже ты – уже нет! И никто из тех, кто вокруг... Разъешь меня некроз, да там же сложнейшая электроника! В этом и не всякий техник из мастерских Меха‑Корпа разберется! По всей Московии на это всего несколько человек способны, понимаешь?!
Я сел и ладонью вытер кровь с губ. Пулемет смолк, вдалеке звучали одиночные выстрелы, а еще мне казалось, что из‑за холма доносится едва слышный гул моторов.
Громко топая, прибежал Рост, бросился к Инесу и тихо заговорил. Старшина внимательно слушал.
– Эй, а внутри ж, того, – я опасливо постучал пальцами по ошейнику, – обратно тикает. Время идет, слыште? Или надо идти шкаф вскрывать, или конец, тогда только водки мне налейте напоследок, да побольше...
– Амазин, отдайте ему ваши инструменты, – сказал Инес. – Кроме отвертки. Ведь тебе не нужна отвертка, наемник?
– Нужна, – заявил я, вставая. – Замок, по‑твоему, гвоздями прибит? Может, пригодится, может, нет.
– Отвертку не давать, – повторил старшина.
Завернув инструменты в брезент, старик сунул его мне в руки, и я привязал концы к ремню. Поднял фонарь. Выстрелы за холмом не смолкали, гул моторов стал громче. Сельга Инес сказал Росту:
– Прикажи им развернуться строем. Но часовых на той стороне из‑под холма не убирать. Они вообще не должны поворачиваться спиной к склону. Я сейчас приду.
Кивнув, Рост поспешил на передовую, а Сельга Инес обратился ко мне:
– У нас мало времени, наемник. Если в этот раз вернешься без излучателя, третьей попытки не будет. Иди.

* * *

Я пересек вершину и залез на ограду по другую сторону холма, зубами сжимая подвесную скобу карбидного фонаря.
К Разлому уходила равнина, по которой развернутым строем ехали десяток «тевтонцев» и три броневика. С машин вели огонь, у подножия холма бойцы кланов, отстреливаясь, спешно разворачивали свои автомобили. Ревя двигателем, между ними вылетел большой мотоцикл с железными бочками по бокам, и только когда из прорезанных в них щелей высунулись стволы, я понял, что в каждой сидит вооруженный боец.
Три «тевтонца» опередили строй машин, и мотоцикл понесся им навстречу. На одной машине монахов был «гатлинг», пулеметчик сразу открыл огонь. Мотоциклиста от выстрелов прикрывал выгнутый лист брони со смотровой щелью. Из бочек вовсю стреляли. Через секунду монах за пулеметом обвис на ремнях, а «тевтонец», вильнув, врезался в дерево. Две другие машины повернули обратно. Поливая их пулями, мотоцикл понесся следом, приближаясь к строю автомобилей Ордена.
Я выглянул не для того, чтобы любоваться боем, меня интересовали бойцы, наблюдающие за холмом. С этой стороны их было четверо. Получив приказ ни на что не отвлекаться, они даже не повернулись к приближающимся монахам. Внизу трава, но не слишком высокая и густая, расстояние между дозорными не очень‑то большое – спуститься с холма и незаметно проскользнуть между ними вряд ли возможно даже ночью, а сейчас едва перевалило за полдень...
Соскочив с ограды, я перехватил фонарь левой рукой и побежал. Когда огибал барак, сверху раздалось глухое тявканье, и над краем крыши показалась залепленная плесенью морда панцирника. Он прыгнул, я выстрелил ему в голову и нырнул за угол.
Путь в комнату, где на круглом столе лежал излучатель, занял не много времени, самым сложным оказалось вновь раскачаться на лозе. Бок болел все сильнее.
Я сразу подбежал к зеркалу, бросил брезентовый сверток на шкафчик рядом, поставил туда же фонарь и повернул раструб так, чтобы луч освещал, но не слепил меня.
Звуки боя не доносились сюда, в лаборатории стояла мертвая тишина. Действие микстуры заканчивалось: любое движение отдавалось резкой болью в боку, зато сонливость прошла, в голове прояснилось.
Из ящика я достал обломок скальпеля и с его помощью отвинтил четыре крошечных винтика по углам крышки на ошейнике. Поддел ее, приоткрыл на петлях. Подергал, а потом просто выломал и, швырнув под ноги, придвинулся ближе к зеркалу.
Внутри ошейника на экранчике размером с ноготь большого пальца, утопленном в бок кубика из черной пластмассы, сменялись зеленые цифры. Они показывали, что до взрыва осталось почти двадцать минут.
От таймера отходили три проводка, на внутренней стороне ошейника была плата: ряд конденсаторов, круглые шайбочки реле, дорожки серебристой пайки. Я не увидел взрывчатку – скорее всего, какой‑то пластид, спрятанный в глубине железного обруча.
Придвинувшись к зеркалу еще ближе, взял фонарь и посветил сбоку, потом переместил немного ниже, слегка повернул. Добившись, чтобы луч осветил содержимое ошейника, замер, разглядывая его. Зеленые цифры быстро сменяли одна другую. Осталось девятнадцать минут. Восемнадцать.
Кивнув самому себе, я поставил фонарь на шкаф, щипцами отломил от проволоки три куска длиной с указательный палец, согнул их дугой и стал пинцетом по очереди прикручивать концы к проводкам, идущим от микросхемы вдоль ошейника. Работа была кропотливая, и когда я закончил, таймер показывал, что осталось двенадцать минут.
Я вспотел от напряжения, да к тому же начало подергиваться левое веко.
Три согнутые полукругом проволоки торчали из ошейника. Таймер показал одиннадцать минут. Я поднес щипцы к участку провода между концами одной проволоки, но потом отвел руку. В горле совсем пересохло – достал из кармана флягу, которую подобрал в траве под холмом, открыл и сделал несколько глотков. Не поворачивая головы, закупорил флягу и положил ее на шкаф.
Таймер показал десять минут, и ошейник пискнул.
Ухватив щипцами провод между концами проволоки, я перекусил его.
Потом второй.
Третий.
Ничего не произошло – схема за счет проволочек не разомкнулась, и таймер продолжал щелкать.
Да уж, тупой наемник с юга не догадался бы до такой простой штуки.
Пот стекал по лбу, пальцы немного дрожали, но хоть веко больше не дергалось. А вот рана на боку пульсировала болью почти такой же сильной, как после падения с тепловоза.
Девять минут. Я щипцами согнул самый тонкий гвоздь и попытался просунуть его в крошечную скважину, но он оказался слишком толстым. Проволока, которую дал Амазин, чересчур мягкая, от нее пользы не будет...
Скрепки!
Найдя одну в ящике шкафа, я распрямил ее, кончик загнул крючком и вставил в скважину. Провернул. Вдавил глубже, повернул еще раз, потом в другую сторону. Наклонив, дернул – хруст, щелчок...
Восемь минут. А ведь мне еще надо успеть обратно – времени совсем не осталось. Я медленно развел концы ошейника, и торчащие из него проволочные дуги стали разгибаться. Еще немного, и проволока, кое‑как прикрученная к проводкам, соскользнет с них... Затаив дыхание, я стал поднимать ошейник. Хорошо, что голова побрита налысо, волосы едва начали отрастать. Задняя часть ошейника скользнула по затылку, а верхняя проволока зацепила нос.
Семь минут. Пришлось чуть свести концы ошейника, вдавив его в щеки. Проволока согнулась сильнее и больше не цепляла нос, это позволило еще немного поднять ошейник. Еще на сантиметр. Еще... Наконец он закрыл мне глаза. Удерживая его на той же высоте, я присел, медленно выпрямляя руки, стараясь держать голову очень ровно – и громко выдохнул, когда, скользнув по бровям и лбу, ошейник оказался над моим теменем. Есть!
Холм дрогнул, с потолка посыпалась труха. Сквозь толщу земли и перекрытия в комнату проник едва слышный гул.
Что они там взорвали? Может, один из «тевтонцев» или даже броневиков взлетел на воздух?
Таймер показывал шесть минут.
Я схватил со шкафа проволоку, осторожно сведя вместе концы ошейника, обмотал его и положил на стол. Повесил карабин на плечо вместе с рюкзаком, куда засунул излучатель, схватил ошейник и бросился из комнаты.
Когда, сжав скобу фонаря зубами, я перепрыгивал с подоконника на лозу, то едва не соскользнул из‑за лишнего веса на спине. Лоза затрещала. Высунувшись наружу, я расставил руки и уперся в края расселины. Наконец сумел выбраться – и побежал.
Писк звучал все настойчивее, он уже почти слился в один сплошной звук.
За холмом непрерывно стреляли, ревели двигатели, но я направился к той стороне, где было тихо и где меня ждал Сельга Инес. Ошейник пищал непрерывно, таймер показывал три минуты.
Вверху раздался рокот мотора. Перехватив скобу фонаря рукой, я на бегу поднял голову.
Там летел самолет, вернее... наверное, эту машину следовало называть авиеткой. Выкрашенные красной краской узкое брюхо и крылья, серый круг пропеллера впереди. Она летела совсем низко, едва не задевая верхушки деревьев. Качнулась, поворачивая, одно крыло опустилось, и стали видны три головы над открытой кабиной.
Несколько выстрелов прозвучали с той стороны холма, где раньше было тихо, – стреляли по авиетке. Она снова качнулась, направляясь к руслу высохшей реки и постепенно снижаясь.
Впереди возникло что‑то темное, и я с разбегу налетел на него, едва успев отвести в сторону руку с ошейником, который прижимал к груди.
Бок словно кипятком ошпарило. Я упал, выпустив ошейник и фонарь. Сорвав с плеча карабин, встал на колени. Надо мной стоял, дергаясь и качаясь, покрытый зеленой коркой человек. Только на лице она еще оставалась мягкой, но глаз видно не было, вместо них шевелились, разъезжаясь и сходясь, влажные пласты. Он вытянул ко мне руки, похожие на замшелые бревна с шевелящимися обрубками ветвей на концах, глухо кашляя и подвывая – звук доносился не изо рта, а будто откуда‑то из груди этого существа, которое уже перестало быть человеком.
Я вдавил спусковой крючок, и карабин клацнул – осечка. Чертово оружие! У них постоянно все ломается...
Существо наклонилось, я ударил его стволом, но оно легко вырвало карабин из моих рук и отшвырнуло в сторону. Я отшатнулся, когда на безглазом и безносом лице появилась трещина, расширилась, став мокрой темно‑зеленой пастью, внутри которой вместо зубов шевелились слизистые отростки. Колено зацепило лежащий в траве фонарь.
Существо схватило меня за шею, и я, включив фонарь, ткнул раструбом в лицо противника, обжег его струей ацетиленового огня. Вдавил, отпихивая тварь от себя. Зашкворчало, как бывает, если вода попадет на раскаленную сковороду, в нос ударила кислая вонь, и вокруг вдавленного в плесень раструба начали вспухать зеленые пузыри.
Существо упало на колени, а я вскочил, выпустив фонарь. Достал из кармана раскладной нож, щелкнув лезвием, по рукоять воткнул его в шею твари.
Из глубины зеленого кокона донесся хрип. Подхватив из травы пронзительно звенящий ошейник, я бросился к ограде.
Таймер показывал, что осталась минута. Когда я подбежал к бетонным плитам, до взрыва было уже тридцать секунд. В дыру я не стал соваться – выглянул в щель между плитами.
Роста не было, Инес, два бойца и Амазин, стоя внизу, смотрели в мою сторону. Они знали, что время почти вышло – либо я сейчас появлюсь с излучателем в руках, либо операция провалилась. По эту сторону холма остались лишь сендер и мотоцикл с пустой коляской, другие машины переместились туда, где появились люди Ордена. Наверное, монахов было не так много, чтобы окружать холм, и они сосредоточили силы на одной стороне.
Таймер показывал двадцать секунд.
Пять из них я потратил на то, чтобы оглядеть окрестности. А потом заорал:
– Инес! Старшина!
Люди внизу подняли головы, и я прокричал:
– Снимите с меня эту штуку! Она звенит! Снимите!!!
И рванулся назад. Отбежав от ограды, повернулся, взглянул на таймер – пять секунд. Четыре, три, две...
Широко размахнувшись, я швырнул ошейник.
Я немного не рассчитал. Он едва не перелетел через ограду – тогда бы мой план не сработал, – но ударился о верхнюю часть бетонной плиты, отскочил и взорвался, не достигнув земли.
Вспышка, громкий хлопок. На плиту будто плеснули чем‑то – там мгновенно возникло лоснящееся темное пятно.
Что‑то перекрученное, дымящееся свалилось в обожженную траву.
Я снова подбежал к ограде и выглянул.
Сельга Инес застыл, глядя на вершину холма. Амазин, всплескивая руками, что‑то втолковывал ему.
Старшина Южного братства отдал приказ бойцам, и те побежали к машинам. Инес развернулся к старику и достал «люгер». Амазин попятился, споткнувшись, упал, прикрываясь руками. Инес выстрелил в него и, не оборачиваясь, зашагал в обход холма. Следом поехали машины, мотоцикл притормозил, старшина сел в коляску, и спустя несколько секунд на этой стороне холма никого не осталось.
Я окинул взглядом вершину. Существо медленно шло ко мне, нож торчал из его шеи. Где‑то там, рядом, карабин... Хотя сейчас нет времени разбираться, что в нем вышло из строя. В любой миг на этой стороне могут появиться монахи, если решат все же окружить холм, или вернется одна из машин топливных кланов.
Нырнув в дыру, я слетел со склона и пробежал мимо слабо шевелившегося Амазина. Он что‑то прохрипел, увидев меня, но я, не обращая на него внимания, поспешил в сторону реки, к которой улетела авиетка. Бок пылал огнем, меня подташнивало от боли. Ранец с излучателем подпрыгивал на спине.

Глава 24

Меня заметили, когда я достиг русла. Авиетка опустилась далеко впереди, на краю высокого обрывистого берега, так что левое крыло нависало над сухим дном. Сзади сквозь гул боя донесся рокот, на бегу я оглянулся – от накрытого некрозом холма за мной ехал самоход, в котором мы прибыли сюда.
В кабине авиетки Юна Гало выпрямилась во весь рост, сидевший за ней Чак перепрыгнул на крыло, они замахали мне руками.
За моей спиной загремели выстрелы.
Я понял, что сейчас просто упаду от усталости, и перешел на шаг.
Карлик, вернувшись в кабину, стал что‑то втолковывать сидевшему за штурвалом человеку, и в конце концов Юна вместе с пилотом выбрались наружу.
Несколько пуль просвистели над головой. У меня было ощущение, что шов на боку разошелся во второй раз и внутренности вот‑вот вывалятся. Едва переставляя ноги, я брел по каменистой земле вдоль обрыва, сзади нарастал рев двигателей, а навстречу бежали Юна и коренастый незнакомец.
Когда они уже были совсем рядом, у меня подогнулись колени. С двух сторон девушка с пилотом подхватили меня под руки и потащили к авиетке.
– Излучатель со мной... – прохрипел я. – Но его не включить, электричество нужно...
– Ничего, братишка! – пророкотал пилот, поворачивая ко мне морщинистое лицо с выступающим вперед решительным подбородком и лихо закрученными седыми усами. – На борту аккумулятор есть... Поднажми, детка!
Он носил кожаный шлем с наушниками, бриджи, длинные шерстяные гетры и щегольскую куртку из радужно переливающейся кожи, с меховым воротником. Позже я понял, что на куртку пошла шкура маниса. На лбу пилота были темные квадратные очки, за плечом из чехла торчала обмотанная полосками мягкой кожи рукоять, с которой свисала серебряная цепочка с брелоком – крошечной авиеткой.
– Тащи его наверх! – крикнул пилот, когда мы доковыляли до машины. Подтолкнул нас с Юной, развернулся, выхватил из чехла поблескивающую хромированной сталью хауду и выстрелил.
Он очень быстро перезаряжал оружие, хауда громыхала, мы с Юной карабкались по лесенке в кабину, навстречу протягивал руки Чак, а вокруг свистели пули, и выглянувшее из‑за туч солнце смотрело на нас с хмурых небес. А потом одна пуля попала в Юну Гало, и девушка с коротким вскриком упала в кабину.
После этого в голове у меня слегка помутилось – помню искры, летящие из боков авиетки, рваные пробоины в крыле, рокот мотора, тяжелые толчки, когда машина, разгоняясь, подскакивала на камнях, а еще – искаженное, впервые потерявшее свою обычную невозмутимость лицо Сельги Инеса внизу. Старшина Южного братства, выскочив из самохода, стоял на краю обрыва. Авиетка, закладывая вираж, неслась над руслом сухой реки.
Окончательно я пришел в себя, когда мы пролетели между столбами дыма и горящая Серая Гарь осталась позади.
Я сидел на третьем кресле, ко мне обернулась Юна. Усатый пилот пригнулся к лобовому стеклу. Чак пристроился сбоку от меня, держась за торчащие из стенки кабины латунные скобы, упираясь локтем мне в плечо. Рюкзак с излучателем лежал в ногах.
Левое плечо Юны было стянуто красными от крови бинтами, лицо совсем побледнело, она то и дело кусала губы от боли.
– А ну‑ка дай ему хлебнуть, детка! – бодрым голосом пророкотал пилот и, не оглядываясь, протянул над головой плоскую серебристую фляжку. – И сама хлебни для подзарядки!
Она пить не стала, а я сделал глоток, и дыхание перехватило – это пойло было куда крепче того самогона, что попадался раньше в этих краях, хотя и явно получше качеством.
В боку пекло, но боль была уже не такой сильной. Чак, успевший осмотреть мою рану, сказал:
– Повязка сбилась и кровь опять пошла, так я замазал. У них тут аптечка, там такие мази... Богатый народ летуны.
– Небоходы, малый! – хохотнул пилот. – Мы зовемся небоходами.
– Разин, это Карабан Чиора, – слабым голосом представила его Юна. – Мастер‑пилот Гильдии небоходов.
– Как вы попали на авиетку? – спросил я.
Девушка кивнула на Чака:
– Благодаря ему. Он сказал, что нельзя ехать к тому мосту, потому что там могут быть люди кланов. Мы поспорили, но... В общем, он остановил тепловоз. Свалка горела, но на краю мы нашли сендер кетчеров. Он зарылся носом в мусорный холм, рядом трупы... На нем поехали в сторону Арзамаса... – Она замолчала, прикрыла глаза, осторожно коснувшись пальцами плеча, и тогда заговорил Чак:
– Короче, дирижабли эти медленно тащатся, мы их и догнали. Встали, костры разожгли, и давай сигналы подавать. А там под одной гондолой авиетка висела. Глядим – отпала от гондолы и сюда летит... Села неподалеку, вот так и вышло, что мы здесь.
– Далеко отсюда до Арзамаса? – спросил я.
– Меньше часа лететь, братишка, – откликнулся человек со странным именем Карабан Чиора. – Что такое «час», ты знаешь? Но нас же подстрелили: бак пробит, топливо вытекает. Растяжка вон на левом крыле лопнула. Да и с излучателем этим вашим надо еще разбираться.
– Тогда садись, – предложил я.
Пустыри, рощи и одинокие развалины проносились внизу. Гудел ветер, впереди рокотал пропеллер... Я летел! Как же мне не хватало этого последние дни! С того момента, как доктор Губерт с генералом допрашивали меня в комнате без окон, прошло всего несколько суток, но казалось, что миновали десятилетия, и все это время я был лишен неба.
Авиетка летела тяжело, в рокот пропеллера вплетался неприятный треск. Свалка давно пропала из виду, мы пронеслись над одиноким поселком на берегу заполненного темной водой котлована, по которому плыли несколько лодочек‑скорлупок, – и потом мир впереди потемнел. На самой окраине захваченной некрозом области высилась пологая гора, где стояли дома, с высоты казавшиеся не больше игральных кубиков. Отсюда еще невозможно было понять, какую часть города успела накрыть плесень, но видно было, что Арзамас окружен ею. К вершине горы подплывали два дирижабля.
Под нами потянулось ровное поле, и Карабан стал снижаться.
Вскоре авиетка приземлилась, затряслась на кочках, задрожали крылья, и она встала. Небоход первый соскочил на землю. Я подал рюкзак спрыгнувшему Чаку, слез и помог спуститься Юне. Она тяжело оперлась на мое плечо. Лицо девушки покрывала испарина, бинты насквозь пропитались кровью.
Пилот занялся пробитым баком, из которого сеялась тонкая струйка горючего – закрыл пробоину каким‑то клейким веществом, похожим на воск, и налепил сверху кусок кожи. Мы с Чаком, открыв рюкзак, осмотрели излучатель. Сняли крышку возле пульта. Под ней оказался жгут разноцветных проводов с еще одним пультом для дистанционного управления.
Сидя на брезентовом плаще, который нам дал небоход, Юна спросила:
– Вы знаете, как это включить? Как им управлять?
– Э, сестричка, включить‑то его, положим, легко... – протянул карлик, разглядывая пульт. – Вот это, положим, кнопка, чтоб оно врубилось, а вот это колесико – думаю, чтоб мощность менять. Тут другое: электричество откуда взять? Да и работает ли вообще эта штука? – Чак поднял на меня взгляд. – Где ты это взял, человече?
– В холме была старая лаборатория, – пояснил я. – Там было спрятано.
– Ну вот, положим, топливные узнали про холм от какого‑нибудь шпиона своего в Храме... Но Лука откуда узнал про лабораторию эту, про излучатель? Даже если случайно кто из разведчиков на нее наткнулся до того, как некроз тот холм накрыл, – откуда сведения, что эта штуковина для некроза убийственна?
Подошедший Карабан Чиора бодро пророкотал:
– Вместе дальше лететь не можем, машинка моя не сдюжит четверых, даже если один из них... ха! – он пихнул Чака в плечо, – вроде тебя, мелочь коротконогая.
– Каждый дурень набитый уверен, что если у него большая башка, то и мозгов в ней много, – ответил Чак с вызовом, но жизнерадостную самоуверенность небохода поколебать было трудно.
– Это да, – согласился он, поднимая из травы излучатель. – Если б я был таким, как ты, малый, я б тоже обижался, что всякий дылда надо мной шуткует.
– Я не обиделся, – возразил Чак.
– Ну да, ясно, повторяй это себе почаще. – Небоход широко улыбнулся. – Главное – самому верить своим словам.
– Слушай, ты! – взвизгнул карлик и ударил его кулаком по колену. – Я сказал, что не обиделся, и если ты еще раз...
Не обращая внимания на его вопли, Карабан унес излучатель к авиетке, и мы пошли за ним.
Небоход, как оказалось, неплохо разбирался в этих делах – вытащив из кабины железный чемоданчик с инструментами, он в два счета снял заднюю крышку полусферы, нашел трансформатор, провода и подключил их к аккумулятору своей машины. Излучатель Карабан поставил в траву, привалив плоской частью к чемоданчику.
Когда он нажал кнопку включения, прибор загудел и на пульте мигнули светодиоды.
– Видите скобки эти по бокам? – Небоход похлопал по полусфере. – Можно к днищу авиетки его прикрутить, чтобы решетка книзу была обращена. Пульт в кабину взять. Только вот работает ли оно? Гудит, слышу, но...
– Работает, – перебил Чак, все еще недовольный шуточками небохода. – Ухи он развесил и слышит... А ты еще глаза вытаращи, чтоб видеть. Вот какие еще вопросы? Ясно, работает.
Мы обошли излучатель.
Воздух перед круглой решеткой струился, как над асфальтом в жару. Там, где бьющий из решетки луч касался травы, она плавилась.
Не веря своим глазам, я присел на корточки. Стебли изгибались, зелень улетучивалась из них, они становились мутно‑прозрачными и ломкими, серой трухой ссыпа́лись на землю. Пятна мха под травой пузырились, растекаясь булькающими лужицами. А вот сама земля не менялась, хотя я заметил, что вмятый в нее стебель давно увядшего цветка тоже корежится, закручиваясь спиралью.
– А вот если руку туда сунуть, что будет? – спросил Чак задумчиво. – Эй, летун, попробуй, а мы посмотрим.
Хохотнув, Карабан Чиора, на которого все это не произвело особого впечатления, погрозил карлику пальцем и выключил излучатель.
– Не знаю, как он с некрозом будет, – сказал он, поднимая прибор, – но попробовать, ясно, надо... Так, а ну помогите прикрутить.
Пока мы вешали излучатель под фюзеляжем и тянули провода в кабину, Чак спросил:
– Что ты там говорил насчет того, что все вместе лететь не сможем?
– Не выдержит машинка моя, – подтвердил небоход. – Видите, подраненная она? Дырки в крыльях, трос лопнул. Да и горючего много уйдет с таким весом, кабина на двоих рассчитана. Нет, кто‑то должен остаться... А где подружка ваша?
Мы оглянулись – Юна лежала на брезентовом плаще. Глаза ее закатились, грудь тяжело вздымалась.
Карабан принес аптечку, и Чак привел девушку в чувство. Она дрожала, и мы накрыли ее пледом, который нашелся в кабине.
– Чак, останешься с ней, – сказал я. – Оружие есть? Карабан, дай ему что‑нибудь.
– Это безопасное место, – прошептала Юна едва слышно. – Арзамас совсем рядом, оттуда ходят патрули.
– Ходили, сестрица, – поправил Чак. – Сейчас‑то... Ну ладно, подежурю я. Но вы пришлите кого‑нибудь побыстрее.
Я шагнул к нему и тихо спросил:
– Ты точно не сбежишь?
Он не сделал вид, будто возмущен таким предположением, лишь качнул головой, глядя на меня своими необычными прозрачными глазами, и подмигнул.
– Я же помню, что ты мне говорил тогда в Храме. Не, в Арзамас попасть надо. Уж я все решил, как и что... Не сбегу, не боись.
– Так что же, в путь! – Карабан сунул Чаку в руки револьвер с патронташем и хлопнул себя по бедрам. – Идем войной на некроз! Лезь в кабину, братишка.
Юна тронула меня за колено, и я присел возле нее. Из‑под пледа показалась смуглая рука, легла мне на шею. Девушка притянула меня к себе и легко коснулась губами щеки. Прошептала:
– Сделай это. Прошу тебя.
Ничего не ответив, я встал и пошел к авиетке.

 * * *

Небоход взял курс на город. Я сидел сзади, положив на колени пульт, от которого жгут разноцветных проводов уходил за борт, к излучателю под фюзеляжем. Всего через несколько минут мы достигли границы некроза – внизу потянулась болотно‑зеленая, с бурыми и желтыми разводами, поблескивающая от влаги корка, повторяющая неровности ландшафта. Я включил излучатель, повернув регулятор мощности до отказа. Карабан набрал высоту, потом вырубил мотор и спланировал вдоль границы плесени. Кажется, он проверял меня, не испугаюсь ли – вряд ли простому наемнику доводилось когда‑то раньше летать, – но у меня не было сил изображать испуг, и я просто молча глядел вниз. Вскоре двигатель чихнул и заработал.
Может, для Пустоши это был большой город – мне он показался скорее крупным поселком. Вряд ли там жили больше двух‑трех тысяч человек. Ближе к центру дома казались повыше и получше, а на окраине виднелись хибары вроде тех, где обитали рыбари. Эту часть уже затянуло плесенью, и постройки напоминали мшистые валуны, стоящие вдоль темно‑зеленых ущелий.
На вершине пологой горы был Форт, состоящий из бетонных плит, части разрушенных высотных зданий, перекрытий, целых кусков древней кирпичной кладки, камней и разбитой старой техники. Насколько я мог разглядеть, стену вокруг него сложили из остовов машин, грузовиков и автобусов, поставленных один на другой и скрепленных цементным раствором. По углам высились четыре башни, за стеной были другие постройки, и над самой большой, квадратным пятиэтажным зданием с плоской крышей, висел дирижабль. Второй парил немного в стороне.
Мы не стали подлетать к вершине, Карабан провел машину над восточным склоном, обращенным к морю плесени, что раскинулось, по словам Юны, почти до Уральских гор.
– Гляди, братишка! – крикнул небоход, оглянувшись. – Сзади оно меняет цвет!
Авиетка качнулась, поворачивая. Там, где мы уже пролетели, по болотно‑зеленой корке расплывались серые и коричневые пятна. Некроз, накрытый излучением висящего под фюзеляжем прибора, умирал. Окраинные городские кварталы тоже менялись – плесень сползала с крыш и стен, сваливалась клочьями и целыми пластами, плавясь, стекала на землю.
Я услышал треск, шипение – и только сейчас понял, что в кабине у небохода есть радиостанция. Почему он не включал ее раньше? Ждал, когда станет ясно, что излучатель действует?
Кинув на меня взгляд через плечо, Карабан Чиора заговорил в микрофон. Сквозь рокот пропеллера до меня долетали обрывки фраз: «Прием... Да, восточные склоны... Неизвестный прибор... действует... Это дочь главы Корпорации, она внизу, ранена. Со слугой, надо забрать их... Да, капитан, крайне необходимо... Думаю, эвакуация не нужна... Умер? Тем более ни к чему. Пошлите своих людей на край города, пусть проверят. Если некроз отступает...»
Закончив переговоры, небоход снова повернулся ко мне, но я заговорил первым:
– Кто умер? О ком тебе сказали?
– Глава Корпорации. Тимерлан Гало.
– Что?! – заорал я, подавшись вперед, и едва не застонал от резкой боли в боку. – Ее отец мертв?!
– Ну да... А ты чего взволновался, братишка? Пять дней назад на Тимерлана покушение было, отравили, понимаешь ли. Убийцу не нашли. Его подослали топливные кланы или Замок Омега, или еще кто – до сих пор не известно. Теперь старый Гало покинул нас... И ладно, мы‑то живы! Ты откуда вообще, парень? Нездешний говор... Крым?
– Да, с юга, – пробормотал я, откидываясь на спинку сиденья и закрывая глаза.
– А как во все это замешан?
– Юна наняла меня для охраны.
– Так ты простой наемник? Ну, тогда у тебя нет никаких причин мешать мне, правильно?
– Хочешь, чтобы излучатель остался у вас? – спросил я, и в этот момент на пульте в моих руках замигал красным диод.
– Именно. Хорошая плата за помощь в спасении Арзамаса. Значит, так. – Тон небохода изменился. Оставаясь все таким же бодрым, энергичным, Карабан потерял веселость, стал деловым и жестким. – Сейчас мы еще полетаем вокруг горы и по границе некроза. Потом вернемся немного назад. Один дирижабль уже летит в нужное место. Мы садимся, и ты идешь своей дорогой. Хоть в Арзамас, хоть куда, так? Нам с тобой нечего делить...
– Нет, – перебил я. – Как я без ствола пойду? И потом, я должен действовать в интересах того, кто меня нанял.
– Это что еще за разговорчики? «Действовать в интересах» – ты как прохфессор какой‑то говоришь. И, к слову, она не нанимала тебя доставлять ей прибор. – Карабан задумался ненадолго и добавил: – Ну ладно, ладно. Как насчет моей хауды? Так и быть, отдам ее тебе. Знатное оружие, кучу денег стоит. Да, парень, и на всякий случай предупреждаю: у меня тут второй револьвер в кобуре. Еще кинжал и электродубинка. Ну и хауда, пока я ее тебе не отдал. У тебя оружия нет, ты ранен, а я здоров и вооружен. Хочешь что‑нибудь сказать на это?
– Дай еще своего пойла, – обронил я, глядя на мигающий красный диод.
Мы успели сделать три круга над окраинами города и дважды пролететь вдоль склона со стороны Уральских гор, накрыв излучением участок в несколько десятков квадратных километров, когда красный диод перестал мигать, а из‑под фюзеляжа авиетки пошел дым.

Глава 25

На вершине холма я остановил джип и выбрался наружу, захватив хауду, флягу и серебряную табакерку с гравировкой в виде перекрещенных кинжалов на крышке. Клинки их изгибались зигзагами, будто молнии.
Накинув на голову капюшон плаща из кожи маниса, уселся на высоком капоте. Хауду положил рядом, вытянул ноги и привалился к броне, закрывающей часть лобового стекла. Свернув самокрутку, прикурил от бензиновой зажигалки из гильзы от винтовочного патрона. Глубоко затянулся.
Солнца не видно, тихо и ясно, с высокого светло‑серого неба сочится холодный свет. Едва слышно шелестит дождь, капли совсем мелкие, невесомые, не падают, а парят в воздухе, медленно‑медленно опускаясь к земле. Попадая на джип, они сползают по шершавому металлу, по горбатому кузову, со всех сторон защищенному броней, по закрытым решетками круглым фарам, дверцам и большим колесам с крупным протектором.
Откинув голову на броню, я закрыл глаза и снова затянулся. Главный механик, заведующий гаражами Форта, называл эту машину сендером – то есть она предназначалась для передвижения по пескам центральной Пустоши, – но я по привычке думал о ней как о джипе. Механик едва не плакал, расставаясь с ней; наверное, это была лучшая тачка в гаражах, но прямой приказ главы Корпорации...
Отвинтив колпачок фляги, я сделал большой глоток настоянной на бруснике водки и вытер рот рукавом. С холма открывался типичный для этих мест и для этого сезона пейзаж: раскисшие пустыри, где среди зарослей бурьяна и густой травы торчат осколки бетонных плит, всякие железяки, слишком проржавевшие, чтобы на них позарились старьевщики, да остатки редких зданий. Недалеко от холма стоит покосившаяся вышка ЛЭП, вокруг нее земля взрыта, будто там долго носились по кругу мотоциклы или машины, под одной из толстых опор сидит мертвец в лохмотьях.
Ветра нет, все неподвижно, тишина и покой.
И никого. Ни единой живой души не видно – ни зверей, ни птиц, ни людей – только труп под вышкой свидетельствует о том, что в мире вообще есть жизнь.
И смерть.
Я сделал еще пару глотков. Докурив самокрутку, вернулся в кабину и запустил двигатель. Толковых карт у местных просто не было, но я примерно помнил, где, по отношению к Арзамасу, расположен Минск, и держал направление на юго‑запад, ориентируясь по компасу на приборной доске.
Меня отговаривали. Механик гаража, с которым мы почти подружились, крутил у виска толстым пальцем с грязным ногтем и доказывал, что к Улью, как называлось место обитания небоходов, не подъехать, что там область, опустошенная земляной лихорадкой, где живут только хищные мутафаги. Новый глава охраны Меха‑Корпа утверждал, что по дороге я столкнусь с какими‑то пастухами‑симбиотами, убийцами и каннибалами, а Юна говорила, что меня просто не впустят в Улей, увидят с дозорных дирижаблей и расстреляют без лишних вопросов.
Я верил им – и все же поехал.
Двигатель джипа работал на удивление тихо. Сунув хауду в чехол на дверце, из которого оружие было удобно выхватывать и стрелять на ходу сквозь боковую щель в броне, я повел машину по склону, разбрызгивая колесами грязь.

* * *

Не знаю, сколько точно дней прошло с тех пор, как под вечер, едва живой, я добрел до Арзамаса. Наверное, недели две‑три – хотя здесь не было недель, так же как и месяцев, и лет, вместо них люди считали декады, сезоны и циклы. Так или иначе, рана моя заживала, швы давно снял лекарь Форта, и бок теперь начинал болеть, лишь если я бежал или приседал несколько раз подряд.
В Арзамасе, когда я появился там, царил хаос. Нижние кварталы, с которых плесень слизала всю зелень, превратились во что‑то тусклое и странное – все поверхности будто покрылись патиной, постарели разом на пару сотен лет. По улицам бродили попавшие под некроз, лишенные разума люди, которых не спасло излучение прибора; спешно высланные из Форта вооруженные отряды отстреливали их. Меня никто не встречал. За стену на вершине горы мне удалось проникнуть лишь благодаря тому, что в Форте, как вскоре выяснилось, началось восстание.
Позже я узнал: у Тимерлана был совет, который состоял из пятерых. Двое, когда глава совета скончался, присоединились к Юне Гало после того, как про нее сообщили с висящего над Фортом дирижабля небоходы и девушку вместе с Чаком привезли высланные из Арзамаса машины. Остальные хотели сделать главой МехаКорпа человека, до того руководившего Охраной, то есть службой безопасности Корпорации.
К слову, когда некроз отступил, небоходы сразу же улетели. Позже один дирижабль завис над тем местом, где опустилась авиетка Карабана Чиоры. Пилот, как и обещал, вручил мне свою хауду с патронташем, затем передал поврежденный излучатель людям, спустившимся с дирижабля в люльке на тросе, залил в починенный бак авиетки горючее из канистры, которую они ему доставили, и улетел. Следом уплыл дирижабль, а я поплелся в сторону города, где попал, как говорится, из огня да в полымя.
Ко всем прочим неприятностям, у меня начался сильный жар. Но, с другой стороны, мне и повезло – я как‑то сразу выбрел на ту сторону разделенного на два враждебных лагеря Форта, где засели люди Юны и примкнувшей к ней части совета.
Меня уложили в каком‑то дальнем орудийном каземате, и окончательно я пришел в себя лишь спустя несколько дней, когда трое враждебных Юне членов совета уже висели на железных крюках, торчащих из стены по сторонам от центральных ворот Форта. К тому времени Юна тоже немного оправилась от раны в плече, мы виделись несколько раз, она рассказала мне о происходящем.
Потом меня переселили в комнату под крышей бревенчатой башенки на стене Форта. Здесь было куда лучше: удобная кровать, стол, табурет, но, главное, тут пахло оструганным деревом, а не порохом. Както вечером Юна пришла ко мне, когда я стоял на крошечном балконе с самокруткой в зубах и разглядывал окрестности. Заканчивался нечастый для этого сезона безоблачный день, к вечеру с севера наползли тучи, теперь они висели над миром, будто темные горы. Ветер нес редкие капли дождя, было свежо и прохладно. Я стоял босой, в одних штанах, уперев локти в ограду. По звуку шагов понял, кто это, и не стал оглядываться. На плечо легла теплая ладонь, скользнула по спине, пальцы легко коснулись повязки на заживающей ране. Щелчком отправив вниз самокрутку, я повернулся. Юна стояла совсем рядом, одетая в легкое платье и сандалии. Я впервые видел ее в платье. Она положила другую руку на мой затылок и притянула голову к себе. Некоторое время мы смотрели друг другу в глаза, потом ее губы шевельнулись, но я не дал ей ничего сказать – наклонился ниже и поцеловал.
Потом, когда уже давно стемнело и мы лежали в постели, прижавшись друг к другу, под одеялом – мы так и не закрыли дверь на балкон, в комнате стало холодно, но вставать никому не хотелось, – я спросил:
– Где Чак? Он ни разу не показывался.
– И не покажется. Он сбежал.
– Сколько унес?
– Откуда ты знаешь? – Приподняв голову, Юна посмотрела на меня. – Он говорил тебе, что собирается сделать?
– Ничего он не говорил. Но Чак ведь вор, догадаться нетрудно.
– Но он мог бы заняться этими солнечными батареями в наших мастерских! У нас лучшие мастерские на севере Пустоши!
– И что, Меха‑Корп отдал бы ему результаты, если бы все получилось? – сказал я. – Конечно, нет. Батареи достались бы вам, и Чак это понимал.
Она снова положила голову на мое плечо.
– Пока в Форте стреляли и дрались, он забрался в... в одно место, в подвалах, и унес... Я даже не знаю, сколько. Он как‑то прожег толстую дверь и вскрыл замок. Наш казначей до сих пор ходит бледный и трясется от злости при одном упоминании о Чаке. Он объявлен вне закона, любой член Корпорации должен немедленно схватить его и доставить в Арзамас, если только увидит. Но я сомневаюсь, что его увидят... Ну хотя бы потому, что теперь он, наверное, один из самых богатых людей Пустоши.
– В любом случае, он самый богатый карлик Пустоши, – усмехнулся я, и Юна снова подняла голову.
– Что? – спросил я.
– Ты улыбнулся.
– Да, и что тут такого?
– Я впервые вижу это. За все эти дни ты не улыбался ни разу. У тебя такое лицо... Я думала, ты вообще не умеешь улыбаться.
Я закрыл глаза. Некоторое время мы лежали молча, а потом она спросила:
– Ты не останешься?
– Нет, – сказал я.
– Ты бы мог стать главой Охраны. Совет согласится, если я предложу. У тебя... – Юна надолго замолчала и договорила: – У тебя будет все. И буду я.
Вместо ответа я положил ладонь на ее затылок, скользнул пальцами по шее над плечом – и ощутил уплотнение, твердый плоский бугорок под кожей там, где татуировка.
– Куда ты пойдешь? – спросила Юна.
– Точно не знаю. Думаю, к небоходам.
– К летунам?.. Зачем?
Что мне было сказать ей? Что на самом деле я не отсюда и в том месте, где жил раньше, водил большие железные авиетки, способные летать на огромной скорости? Что я привык к небу и снова хочу подняться в него? И что дело даже не в небоходах – оставшись здесь, я снова стану винтиком, частью созданной кем‑то системы, а отправившись в путешествие по этому миру, смогу, возможно, найти для себя другую роль?
Найти себя самого?
Она бы вряд ли поняла меня. И я соврал, что небоходы вызывают во мне какие‑то смутные воспоминания, возможно, мое прошлое было как‑то связано с ними, потому‑то я и хочу попасть в Улей.
Арзамас я покинул спустя несколько дней. Поиски в городе, расспросы живших в Форте людей, в том числе старого лекаря, лечившего отца Юны и помнившего ее совсем маленькой, поначалу ни к чему не привели. Но лекарь вел себя как‑то нервно и отводил взгляд, так что в конце концов я прижал его, и он рассказал, что на самом деле Юна Гало не дочь скончавшегося главы Меха‑Корпа – вернее, она его приемная дочь. Про это теперь почти никто не помнил. Тимерлан нашел Юну на равнине к востоку от города (тогда еще там не было некроза) – пятилетнюю девочку, которая говорила странные вещи и много плакала.
Лекарь даже смог припомнить кое‑что из того, что она лепетала тогда.
Кроме прочего, он вспомнил, что на вопрос, как ее зовут, она ответила: «Юля», но позже имя само собой сменилось на более привычное для обитателей Пустоши.
У Тимерлана не было детей. Его жена умерла за несколько сезонов до того. Он удочерил девочку. Со временем она забыла, как попала в Арзамас, и он приказал не рассказывать ей об этом.
Так я узнал по крайней мере хоть что‑то: Юна Гало очутилась здесь тем же путем, что и я. По словам лекаря, она упоминала зал с круглой площадкой и окнами вверху, лежанку с ремнями и вспышку... Эта вспышка пугала ее больше всего.
Я не стал говорить Юне о том, что услышал от лекаря. Она искренне горевала по отцу. И искренне считала себя его наследницей, законной главой Меха‑Корпа. В этом мире нового Средневековья наследование титулов, званий и должностей было нормой.
Юна заставила стенающего казначея выдать мне приличную сумму в золоте и серебре, велела главному механику Форта показать мне все машины из гаража и отдать ту, которую я выберу.
Город возвращался к привычной жизни, люди стали потихоньку заселять освобожденные от некроза кварталы. Там творилось что‑то странное – выяснилось, что в тех местах больше нет насекомых и мелких грызунов, не осталось даже тараканов с крысами, и они почемуто не спешат возвращаться туда. Кроме того, были какие‑то нелады с электричеством, аккумуляторы разряжались сами собой, не хотела всходить закваска для теста и быстро скисало пиво, а по ночам слышались необычные шумы.
Мы с Юной Гало попрощались в воротах Форта. Двое ее здоровяков‑телохранителей стояли неподалеку и подозрительно пялились на меня, будто опасались, что я схвачу их хозяйку в охапку, суну в машину и умчу прочь. Юна сказала, что я всегда могу вернуться. И подарила мне серебряную табакерку с гербом Меха‑Корпа. Она посмотрела мне в глаза, провела пальцами по моей щеке, резко отвернулась и ушла.
Садясь в джип, я посмотрел ей вслед. Не знаю почему – раньше у меня никогда не возникало желания оглядываться на женщин, от которых я уходил, или смотреть вслед тем, которые уходили от меня. Но в Юне Гало было что‑то такое... Неженская твердость, сочетавшаяся с рано проснувшейся женственностью? Жизненная сила? Умение командовать, управлять и манипулировать, не теряя человечности и сострадания? Наверное, она станет хорошей главой Механической Корпорации.
Мне хотелось увидеть ее снова. Но я не мог оставаться здесь, так ни в чем и не разобравшись. Хотя после смерти Тимерлана Гало казалось, что последняя возможность узнать подоплеку событий исчезла. Был, правда, еще Владыка Гест, который знал явно больше, чем говорил, но как к нему подступиться?..
Под задним сиденьем джипа лежали две канистры с очищенной в лабораториях Корпорации водой, на сиденье – автомат, револьвер и рюкзак с боеприпасами. В багажнике, помимо запаски и канистры с горючим, находились две объемные сумки: одна с едой, в другой спальный мешок, веревки, сменная одежда и всякие вещи, необходимые в дороге. Еще там лежал раскладной ветряк на телескопической штанге с проводами.
В приборной панели был даже радиоприемник, но бо́льшую часть времени он ничего не ловил, лишь иногда выхватывал из эфира обрывки переговоров, глухие голоса или далекую неразборчивую музыку.

* * *

Съехав с холма, я взял левее, чтобы миновать вышку ЛЭП, и когда проезжал мимо нее, впереди показался автомобиль.
Очень необычный для Пустоши – я даже подался вперед, навалившись грудью на руль и выглядывая в смотровую щель между листами брони. Он напоминал армейский «хаммер», только кабина больше – там, помоему, можно было стоять в полный рост. Над крышей выступала приземистая круглая башенка с пулеметным стволом. На капоте была нарисована черной краской перевернутая на бок восьмерка – знак бесконечности.
Я слегка повернул, чтобы проехать мимо, и «хаммер» повернул тоже. Крутанув руль в другую сторону и убедившись, что автомобиль зеркально повторяет мой маневр, я нажал на тормоз. Схватил автомат с заднего сиденья, распахнул бронированную дверцу, пригнулся за ней, выставил сверху ствол и осторожно выглянул.
«Хаммер», проехав еще немного, встал. Некоторое время ничего не происходило, только башенка вместе с пулеметом повернулась к джипу.
Потом на ней откинулся круглый люк, высунувшийся человек оглядел меня и скрылся. Распахнулись дверцы, из «хаммера» выпрыгнули молодой парень и мужчина в возрасте, оба с автоматами, в черных комбинезонах, шлемах, обтянутых масксетью, и высоких ботинках со шнуровкой. Они разошлись в две стороны от машины, контролируя каждый свой сектор и не обращая на меня внимания.
Ствол пулемета на башенке опять начал медленно поворачиваться и в конце концов обратился в противоположную от джипа сторону.
Из «хаммера» выбрался старик в просторных темных одеждах. Опираясь на деревянную палку с набалдашником, неторопливо пошел в мою сторону. Несмотря на палку и седину, он не казался глубоким старцем, наверное, из‑за уверенности и силы, которые излучал.
Разглядев его лицо, я выпрямился и опустил автомат.
Следом за стариком из салона вышел высокий блондин в кителе без знаков отличия и узких брюках, с револьвером в открытой кобуре на боку. Почему‑то я сразу решил, что он эстонец. Старик что‑то сказал ему, и мужчина остался стоять возле «хаммера», внимательно наблюдая за мной, положив ладонь на револьвер.
Старик шел ко мне, прихрамывая, опираясь на палку. Для меня с тех пор, как я видел его в последний раз, прошло меньше месяца, но человек этот, судя по лицу, постарел лет на двадцать пять. Хотя взгляд его оставался таким же холодным и цепким.
Остановившись на полпути к джипу, он поднял руку в приветствии и произнес с едва заметной усмешкой, будто называя пароль, кодовое слово, которое давно стало пустой формальностью:
– Вечность.
На его пальце блеснул золотой перстень. Я повесил автомат на плечо и захлопнул дверцу.
– Мне сообщили, какой дорогой ты выехал из Арзамаса, – сказал доктор Губерт. – Вообще‑то ты сейчас должен быть там, на хорошей должности в Форте, ведь ты спас Корпорацию. Извини, за эти года подзабыл имя... Степан?.. Нет, Егор. Егор Разин, так?
– Да. – Я медленно пошел к доктору Губерту.
Гость из прошлого кивнул:
– Ты мне не очень‑то доверяешь, это понятно. Можем поговорить здесь, или в твоей машине, или в моей. Я предпочитал бы не стоять под дождем. В моем возрасте легко заболеваешь и трудно выздоравливаешь.
– Мы останемся здесь, – отрезал я. – Скажи мне одно: это – будущее? Это чертово будущее, да?
– Да, Разин, – подтвердил Губерт. – А что же еще?
– Вначале мне казалось, что вокруг какая‑то игра. Большая локация. Это было как... как шизофрения. Ощущение, вроде как сошел с ума. Какой сейчас год?
– Смотря в каком летосчислении. По моим подсчетам, со времен Погибели прошло около ста лет.
– И когда случилась эта Погибель?
– Спустя примерно десять лет после того, как я провел эксперимент с тобой.
Я попытался упорядочить мысли. Слишком многое неизвестно, слишком много вопросов надо задать...
– Татуировка. Она была у Юны Гало. Такой же рисунок, как у тебя на перстне. Я запомнил это и пытался найти твои следы... а нашел тебя.
Губерт покачал головой:
– Это я нашел тебя, Разин. А метки я начал ставить на переброшенных уже после тебя. Что касается Юны...
– Переброшенных?
– Переброшенных во времени. В будущее. После неудачного эксперимента с тобой мы провели дополнительные исследования, и общая картина стала вырисовываться, хотя и смутно. Но я наконец понял, что подопытные попадают в будущее, а не куда‑то еще. Но что дальше с ними происходит? Есть ли способ идентифицировать их среди наших потомков? Тогда я и придумал размещать под кожу микрокапсулу с изотопом, излучение которого можно засечь с помощью приборов. Но помимо капсулы нужен был и простой, чисто визуальный «маячок», так что мы стали делать татуировки всем подопытным перед броском.
– Ты провел свой эксперимент над пятилетним ребенком?
Он кивнул:
– Именно так. Юна была больна раком мозга, который часто стал случаться у детей после тех испытаний биологического оружия в Сибири. Именно бросок во времени спас ее от смерти – хроно‑перемещения влияют на различные участки головного мозга. Кстати, после опыта над ней я и прекратил работать на государство. Отпускать меня, конечно, не собирались, обвинили в шпионаже, потом даже хотели убить, но к тому времени у меня уже были... – Он пристукнул палкой по земле. – Были определенные связи. Влияние. Деньги на оффшорах. И я сбежал, исчез. Позже организовал свою частную лабораторию. Ты помнишь, что тогда происходило в СНГ – все эти конфликты, локальные войны... Место, недоступное нашим спецслужбам, найти было несложно. Потом я отправил в будущее еще...
– Подожди, – перебил я, сообразив, что́ в этом рассказе кажется мне неправильным. – Ты сказал, что перебросил Юну позже меня. Но когда я попал сюда, она уже лет десять‑двенадцать как была здесь. И еще... лекарь в Арзамасе сказал, что ее нашли где‑то на равнине, а не возле того холма...
Я замолчал, когда Губерт поднял руку:
– Стой, Разин. Мне трудно объяснять, перескакивая с одного на другое. Слушай и не перебивай...

Глава 26

– Мы работали над системой спутников, шпионских и боевых, оснащенных лазерами для массированных атак по вражеской территории. Потоками высокоэнергетических частиц между спутниками пробивались подпространственные каналы, это было необходимо для системы связи, которую не мог бы прослушивать потенциальный противник. Но когда мы запустили систему, соединив каналами сразу все спутники, следящие приборы показали что‑то невероятное. Я, глава проекта, понял, что это нечто куда более интересное, чем сеть военных спутников. Я открыл другой мир – только вот непонятно было, где этот мир, то есть конечная среда, как мы ее тогда называли, находится. Гораздо позже я разобрался. Сеть при одновременном включении ее составляющих создавала пространственно‑временную интерференцию, наложение волн...
Он замолчал – подошел блондин со стулом и зонтом на длинном шесте. Доктор сказал ему: «Благодарю, Ромулюс», тот поставил стул и воткнул в землю конец шеста. Расправив зонтик над головой севшего Губерта, блондин отступил на несколько шагов.
Я стоял на том же месте, капли ползли по лицу, а доктор Губерт не спеша продолжал свой рассказ.
Вскоре после первых экспериментов он понял: интерференция, порождаемая сетью каналов, создает волны во времени, и по гребням таких волн можно бросать материальные предметы в будущее.
– Представь себе, что время – это река, – говорил Губерт, в такт словам постукивая палкой о землю. – Течение несет лодку без паруса и весел. Эта лодка – наша реальность. Она и все, что в ней, может двигаться только со скоростью течения. А теперь представь, что ты запустил плоский камешек с лодки вперед по течению. Он заскакал по волнам – и в какой‑то момент исчез в воде. Он попал в будущее, понимаешь? Аналогия не верна только в том, что брошенные мною «камешки» не тонули, а оставались на поверхности. И плыли дальше по течению, но уже впереди лодки. Хотя, кажется, несколько все же утонули... или я просто не сумел засечь сигналы их микрокапсул.
Я слушал очень внимательно, и постепенно общая картина произошедшего складывалась в голове. Силу броска экспериментаторы рассчитать так и не смогли, слишком много нюансов влияло на это. Некоторые «камешки» улетали дальше, другие ближе, и предвидеть год, в который они упадут, было невозможно. Как и точное место – мало кто из переброшенных оказывался в будущем в том же месте, где происходил эксперимент, большинство возникали в разных точках, но все относительно недалеко от лаборатории, разброс обычно составлял не больше пары сотен километров. Потому пятилетняя сирота‑подопытная по имени Юля очутилась в будущем на десятилетие раньше меня, хотя эксперимент с ней провели позже, да к тому же возникла она на равнине к востоку от Арзамаса, а не в подземной лаборатории.
Она была первой, кому сделали татуировку‑метку и вшили микрокапсулу с изотопом.
Потерев перстнем морщинистый подбородок, Губерт добавил:
– Кстати, рисунок этот совсем не прост. Перстень попал ко мне при очень необычных обстоятельствах... но об этом в другой раз.
После эксперимента с ребенком, решив, что с него довольно работы на армию, Губерт сбежал и организовал свою лабораторию. Теперь для запуска процесса ему не нужно было использовать орбитальную сеть, он научился создавать небольшую сетку и с помощью «волн времени» бросать в будущее то, что хотел.
Время шло. Давно стало ясно, что обратное движение по «реке времени» практически невозможно, так как требует таких затрат энергии, что для переброса одного грамма вещества придется погасить все звезды нашей галактики. Но информация в чистом виде могла просачиваться оттуда, и Губерт научился бросать в будущее квантовые зонды, которые слали обратно потоки сигналов.
И постепенно он начал понимать, что впереди по течению лодку ждет что‑то страшное.
Губерт не знал, в чем суть катастрофы. Какая‑то сила вмешалась в происходящее на планете. Землю на несколько лет будто накрыли темным колпаком, непроницаемым для зондов, а когда его сняли – на ней уже царила технотьма. На планету вернулась эпоха рабства, раздробленности и бесконечных мелких войн. Эпоха Ржавчины, как Губерт называл время после Погибели.
Я спросил: что такое Погибель? Что произошло тогда на планете?
Губерт не знал этого. Никто не знал.
Хотя один факт был известен точно: именно после Погибели в небе и появились платформы. Кто находится внутри или на них, как платформы связаны с катастрофой – все оставалось тайной.
Вскоре Губерт понял, что его лаборатория не переживет Погибели так же, как тысячи других лабораторий и научных центров по всему миру.
Понял – и решил избежать катастрофы, перебросив себя в будущее после Погибели, мгновенно миновав самые опасные годы вместе с приборами, оружием, оборудованием и людьми.
Губерт набрал команду из своих помощников и техников, включив в нее отставных спецназовцев. Все они знали, на что идут. Каждому была имплантирована микрокапсула с изотопом и сделана татуировка. Доктор перебросил несколько небольших групп и последним отправился сам. Его сопровождал ассистент – тот самый, что впоследствии стал Лукой Стидичем, агентом влияния доктора в московском Храме, доверенным лицом Владыки Геста, жрецом, начальником разведки Ордена.
Попав в Эпоху Ржавчины и немного обжившись, Губерт начал собирать переброшенных раньше людей. Сигналы некоторых обнаружить не удалось, но большинство он с помощниками отыскал. Некоторые из переброшенных объявились лишь спустя много лет – ведь каждый бросок во времени отправлял людей в разные годы.
Отдельного рассказа заслуживало прошлое Юны. Спустя много лет после того, как Губерт очутился в этом мире, он засек излучение микрокапсулы. Когда доктор со своими людьми добрался до источника, выяснилось, что пятилетнюю девочку усыновил глава Меха‑Корпа. Губерт не стал забирать ее, но внедрил в Корпорацию, тогда еще только набиравшую силу, своего шпиона. У него уже были агенты во многих кланах, люди из этого времени, которые считали доктора главой некоего секретного ордена.
Шпионом в Меха‑Корпе был тот самый лекарь, рассказавший мне про детство Юны Гало.
Бросок через время приводил к изменениям в головном мозге, глушил некоторые участки или провоцировал активную работу других. Кто‑то в результате броска потерял память, кто‑то разучился читать. А вот у Юны Гало перемещение во времени, судя по всему, уничтожило раковые клетки, излечив ее от болезни.
Имел бросок и другое последствие – все, кто попал сюда из прошлого, обладали иммунитетом перед некрозом.
Шпионы доктора были во многих местах. В Ордене, Меха‑Корпе, других кланах, даже в Замке Омега. Постепенно из их донесений стала складываться картина происходящего. Из отдельных намеков, всяких мелочей Губерт понял: в мире после Погибели действуют также агенты другой силы. Очень хорошо законспирированные. Обладающие странными технологиями и необычными возможностями. Их не так много, но они безжалостны и опасны. Были и свидетельства более общего порядка – изменения климата, кислотные дожди, необычное количество мутафагов, которое не объяснить одной только радиацией... Кто‑то вмешивался в происходящее на планете, влиял на нее, ведя мир к одному ему понятной цели. Губерт был уверен, что чужая шпионская сеть, ни одного члена которой ему пока что не удалось захватить и допросить, и небесные платформы связаны друг с другом.
– Но что они хотят? – спросил я. – Эти, с платформ... Чего добиваются?
Доктор Губерт не знал этого. Или не захотел говорить.
Постепенно его рассказ становился все более уклончивым. На своей тайной базе доктор пытался создать технологию, способную уничтожать некроз. Задолго до Погибели в военно‑научной лаборатории велись разработки микроволнового оружия, которое планировалось размещать на спутниках вместо более энергоемких лазерных пушек. По идее, из‑за такого излучения должны были вскипать мозги вражеских солдат, но у него обнаружился иной эффект: разрушение атомарных структур некоторых веществ. В прошлом работы были отложены, а теперь Губерт возобновил их, так как полагал, что с помощью микроволнового излучения определенной частоты можно подавлять рост «некротической пены», как он называл некроз, и даже уничтожать ее.
После этого рассказ доктора сделался еще более скупым, так что остальное я скорее домыслил, чем услышал от него.
Губерту был выгоден союз между Корпорацией и Храмом. Доктор собирался, объединив их, разделаться с топливными кланами, которые хозяйничали на всей северной и центральной Пустоши, раздробить Большую Московию, а после объединить снова, но уже под своим началом. Нет, он не намеревался становиться диктатором, ведь тогда хозяева платформ узнают о нем, но хотел оставаться серым кардиналом, невидимым кукловодом, управляющим этим миром.
Итак, ему нужно было, чтобы Орден с Корпорацией вступили в союз. То, что покушение на Тимерлана и начало активного наступления некроза на Арзамас совпали, было лишь случайностью. Поняв, как можно сыграть на этом, Губерт связался с Лукой Стидичем, имевшим влияние на Геста, и приказал своим людям доставить недавно созданный излучатель в старую лабораторию, которую они использовали как шпионскую «закладку», ведь и Лука Стидич, и Губерт хорошо знали это место. Излучатель не просто спустили в зал, где его могли повредить мутафаги или зараженные некрозом люди, «некрозомби», как называл их Губерт, а занесли подальше, в ту самую мастерскую, где много лет назад велись работы над микроволновым оружием. Лука Стидич знал, где в лаборатории находится это помещение, и мог легко найти его.
Когда излучатель был спрятан в лаборатории, Лука сообщил Гесту о том, что его разведчики узнали про некий артефакт, сохранившийся со времен до Погибели, с помощью которого можно уничтожать некроз. Тогда все происходило очень быстро, у Геста не было времени проверить сведения, к тому же, по словам Губерта, он доверял Луке. А тот предложил заключить союз с Корпорацией: Храм помогает ей против некроза, Корпорация помогает Храму в борьбе с мутантами. Гест согласился.
Они связались с Меха‑Корпом, но Владыке нужен был гарант того, что Корпорация не нарушит свою часть договора. Таким гарантом стала Юна.
Голова шла кру́гом. Потирая лоб, я прошелся перед сидящим на стуле Губертом. В нескольких шагах за ним стоял Ромулюс и внимательно наблюдал за мной, не убирая руки с револьвера в кобуре.
Пока мы говорили, пулемет на башенке «хаммера» очень медленно и плавно повернулся в нашу сторону.
Близился вечер, над пустырями дул холодный ветер, было зябко и неуютно.
– Что ты теперь хочешь от меня? – спросил я.
Губерт долго молчал. Наконец, упершись палкой в землю, встал и сказал:
– Платформы и их хозяева – вот наш главный враг, Разин. Мы не знаем, что это и откуда оно взялось. Не знаем, кто командует этими машинами, есть ли кто внутри... Мутант побери, мы не знаем даже, машины ли это! Кое‑кто из моих людей считает, что платформы – целиком биологические образования.
– Инопланетяне?
– А может, иновремяне? Или кто‑то еще... Мы не знаем. Разобраться, что такое Погибель, узнать все о хозяевах платформ и разделаться с ними – моя главная цель. А ты хочешь этого, Разин?
– Да, – сказал я. – Наверное, да.
– Значит, поможешь мне. Ты переспал с девчонкой?
– Это не твое дело.
Он холодно глядел на меня, и глаза его были такими же пронзительными, как тогда, в самый первый раз, когда я увидел этого человека.
– Меня касается все, что происходит с вами. Потому что это я перебросил вас сюда. Если бы не я, большинство из вас погибли бы во время катастрофы. Хотя тебя, Разин, расстреляли бы гораздо раньше. Как и Юна Гало, своей жизнью ты обязан мне. И теперь мне надо, чтобы ты стал ее любовником. Чтобы занял хорошее место в Меха‑Корпе. Она предлагала тебе что‑то такое?
– Хотела, чтобы я возглавил их службу безопасности.
– И ты отказался?! Возвращайся и скажи ей, что согласен!
– Сейчас уже на этом месте другой человек.
– Не важно, мы избавимся от него. Я не могу быть до конца уверен в девчонке, даже если расскажу ей, кто она такая. Она может не захотеть действовать в наших интересах, но...
– В наших? – перебил я. – Или в твоих?
Я как раз остановился перед ним, и Губерт, подняв палку, ткнул ею меня в грудь.
– Не прерывай меня, Разин. Девчонка дорога тебе? Хоть немного? Хочешь, чтобы она жила? Слушай внимательно: капсулы с изотопом – не только передатчики. Если я дам сигнал нужной частоты, капсула, на которую направлю его, разрушится. Содержимое попадет в организм. Вскоре начнется паралич, а потом человек умрет. Никто из местных лекарей не сможет вырезать капсулу, при любой попытке вмешательства она сразу распадется. Так ты хочешь, чтобы Юна жила? Возвращайся и делай, что тебе сказано. А иначе умрете оба.
Несколько секунд я в упор смотрел на него, потом перевел взгляд выше, на пулемет, направленный в нашу сторону.
– Ты все понял, Разин? – спросил Губерт. – Ты только часть целого, шестеренка в механизме. Который построил я. У лекаря передатчик, будем поддерживать связь через него. Есть вопросы? Если есть – спрашивай, если нет – иди. До ночи тебе надо успеть вернуться в Арзамас.
В этот момент я и понял, окончательно понял, что он за человек. Губерт хотел выяснить, что такое Погибель, узнать все о платформах не для того, чтобы спасти планету от неведомых врагов, если таковые были. Он хотел стать хозяином планеты. По крайней мере – хозяином Пустоши.
И я собираюсь помочь ему в этом?
Нет.
Но что я могу сделать?
Ну хотя бы вернуться в Арзамас и рассказать все Юне Гало.
Поэтому я просто развернулся и зашагал к джипу. Дойдя до него, оглянулся. Губерт уже скрылся в «хаммере», Ромулюс складывал зонтик.
– Губерт! – крикнул я. – Ты говорил, что время как река!
Дверца «хаммера», начавшая закрываться, снова распахнулась, и доктор выглянул наружу. Я продолжал:
– Вернее – как поверхность реки. Мир как лодка плывет по течению. Но что внизу?
– Где? – спросил он.
Я ткнул пальцем под ноги:
– В глубине. Под поверхностью воды. Вне... вне времени? Может, платформы вынырнули оттуда? Что, если они как... как рыбы, обитатели глубин? Или какиенибудь осьминоги. Хотят потопить нас. Или сделать с лодкой что‑то еще.
Он молчал долго, а потом просто захлопнул дверцу.
По капоту я залез на джип и медленно повернулся. Ромулюс с зонтиком и стулом скрылся в «хаммере». Дождь прошел, вокруг в холодной вечерней полумгле лежала Пустошь: бесконечные пустыри, свалки и развалины. За лобовым стеклом «хаммера» уютно горел свет. Вдруг сидящий на корточках парень в черном комбинезоне, один из телохранителей Губерта, вскочил и уставился вверх. Я поднял голову. Высоко в небе плыла платформа, казавшаяся исполинской темной медузой с волнистыми краями. По нижней части ее скользили, переливаясь и мерцая, блеклые огни.
Потом из кабины донесся голос Ромулюса, и оба охранника залезли в салон. Я слез с кузова и сел за руль джипа. Зажглись фары «хаммера», он дал задний ход.
Я завел мотор, развернул машину и сквозь влажные сумерки поехал назад – к Арзамасу и Юне Гало.